Ричард Львиное Сердце. Король-рыцарь: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Настроенный резко против всего французского, автор сильно критикует этот обычай использовать менестрелей, считавшийся типично континентальным. В том же упрекали и Гийома Маршала, обвиненного в том, что подкупил глашатая, чтобы тот громко и сильно произносил его имя на турнирах и благоприятно комментировал его подвиги^3[944]. Но Ричард, не будем забывать об этом, прежде всего «француз», любитель эпических произведений и пропагандирующих «песен». Ведь он сам составил (или приказал составить своему окружению) такую песню против герцога Бургундского, который впоследствии использовал тот же прием и против него. Не удивляет и тот факт, что король пользовался услугами таких певцов, чтобы прославить свои подвиги и действия на Святой земле или где-нибудь еще.

Ричард, такой внимательный к распространению своей славы, выглядел довольно мрачным и не мог оценить чью-то другую. Например, современники вспоминают о его враждебности, переходящей в ненависть по отношению к Гийому де Барру, виновному в том, что осмелился соперничать с ним в безобидном поединке на Сицилии. Король, не колеблясь, осмеивал своих противников, в частности Филиппа Августа, как это часто отмечалось. Также вспоминается оскорбление, нанесенное герцогу Австрийскому, чье присутствие среди «завоевателей» он не одобрил при входе в Акру, осажденную герцогом еще с весны 1191 года, задолго до прихода в христианский лагерь Ричарда, к которому он присоединился, приняв его королевские щедроты. Ричард де Девиз напоминает об этом долгом присутствии герцога при осаде города, перед тем как передал этот эпизод:

«Но, так как, приказав нести перед собой свое знамя,, он, казалось, требовал часть этого триумфа себе, его знамя сбросили на землю, чтобы исполнить волю — на то специальный приказ оскорбленного короля Англии, — а насмешники стали топтать его, чтобы привести в негодность. Герцог страшно разозлился на короля, но вынужден был проглотить это оскорбление, за которое он не мог отомстить» ^4[945].

Ригор не дает никакого объяснения такому поведению и довольствуется лишь упоминанием эпизода, который он размещает в другом контексте. Для него Ричард якобы взял у «одного правителя» это знамя герцога Австрийского, которое, к его большому стыду, Ричард приказал сломать и выбросить в глубокую помойную яму^5[946]. Матвей Парижский, настроенный категорически против нормандцев, дает другую, отличающуюся версию событий. Для него конфликт между двумя принцами зародился еще в эпоху, когда Леопольд, отправляясь на Святую землю, приказал своему интендантству поехать вперед, чтобы приготовить ему ночлег. Там люди наткнулись на нормандскую лошадь из конюшни короля Ричарда, который

«с глупым и кипящим чванством людей этой страны» сказал, что имеет больше прав на ночлег, утверждая, что он первый приехал и занял это место. Сначала начались споры, потом перешли на оскорбления. Ричард, «чей ум частично был расположен удовлетворить требования нормандца», сильно разозлился на людей герцога: «Он поспешно приказал, презирая приличия, чтобы знамя герцога, сигнализирующее о том, что место занято, было сброшено в канаву с нечистотами». Выгнанный герцог пошел жаловаться королю, но-был лишь поднят на смех. Он обратился к Господу, прося его отомстить за такое оскорбление и наказать гордеца. Потом он вернулся к себе. Что было дальше, нам известно. Оскорбленный герцог принял участие в задержании короля Англии. Матвей Парижский отмечает в конце, что «Ричарду было стыдно за свое поведение, в котором себя горько упрекал»^6[947]. Какими бы ни были настоящие причины этой ссоры, гордыня и некрасивое поведение Ричарда нельзя не отметить. Он проявил явное желание унизить партнера и впоследствии дорого заплатил за эту черту характера.

Другой пример надменности, близкий к «бахвальству», должен был работать на образ доблестного рыцаря-короля, но одновременно мог настроить против Ричарда тех, кто в этом видел черту самодовольства. Эпизод, упомянутый только Геральдом Камбрийским (падким на подобные «исторические слова» и другие истории, возможно выдуманные), произошел в 1197 году, когда Ричард предпринял строительство замечательной крепости Шато-Гайяр, имеющей репутацию неприступной. Перед людьми, которые любовались укреплениями, король Франции выражал счастье от того, что видит его таким могущественным, сожалея, что стены замка не из железа, так как, по его убеждению, после подчинения всей Нормандии, он подчинит Аквитанию и сможет присоединить эту крепость к своим владениям. Именно это и Случилось после смерти короля Англии. Но в то время заявления Филиппа Августа могли показаться претенциозными и посчитаться бахвальством. Слухи об этом дошли и до Ричарда, который ответил на это другим бахвальством, еще более провокационным, надменный характер которого подчеркивает Геральд:

«Как только эти намерения достигли ушей Ричарда, он, будучи очень высокомерным и злопамятным, дал этот ответ в присутствии многих членов своего окружения: „Черт возьми (у него была привычка повторять это кощунственное выражение, как и многие другие), даже если бы этот замок был из масла, а не из камня и железа, я бы не сомневался ни минуты в том, что защитил бы его достойно против него и всей его армии". Эти неслыханные заявления говорят о том, что он не искал помощи Бога, но он имел дерзость полностью положиться на силу своих рук в защите замка. Обманув надежду и опровергая эти горделивые слова, все случилось несколькими годами позже: король Филипп пришел и захватил замок»^7[948].

Должны ли мы видеть в этих проявлениях гордыни и «превосходства» элементы, тесно связанные с рыцарским поведением короля? Вероятно, да. В конце концов, как и у Сирано де Бержерака, у Ричарда предки были родом из Аквитании, хоть он и не был гасконцем.

Милосердие, пощада и сострадание

Другие черты рыцарской этики имеют аспекты более приятные, упомянутые иногда в хрониках и развитые в литературных произведениях, в частности в романах об эпохе короля Артура. Кретьен де Труа в своей «Песне о Граале» излагает их принцип в форме заповеди, которой учили Персеваля во время его посвящения в рыцари

Горнеманом де Гоором: рыцарь должен избегать убийства обезоруженного или поверженного врага^8[949]. Это, кстати, один из главных элементов рыцарской этики. Во всех своих романах Кретьен де Труа неизменно описывает начало практикования этой этики: герой-победитель, за исключением некоторых четко сформулированных случаев, сохраняет побежденному жизнь и берет его в плен. Ордерик Виталий по поводу битвы под Бремулем в 1119 году, рассказывая уже о последствиях, подчеркнул, что это противостояние, приведшее к пленению многих рыцарей как с английского лагеря, так и с французского, было малокровным:

«В этом сражении между двумя королями приняло участие около девятисот рыцарей. Только трое были убиты. Они были полностью покрыты железом, и как одни, так и другие старались не убивать друг друга из-за боязни кары Божьей и из-за их братства по оружию, предпочитали не убивать беглецов, а брать их в плен^9[950].

Конечно, с одной стороны, мы можем допустить, что в этом рассказе монах больше излагает свою идеологию монастыря, чем идеологию рыцарей, и пытается применить к этому сражению каноны справедливой войны, чья теория была разработана Св. Августином^10[951]. Впрочем, тот же Ордерик Виталий не преминул припомнить другие, более кровавые противостояния между рыцарями. Но мы не можем полностью отказаться от гипотезы, что эта этика, настаивающая на сохранении жизни побежденного противника в случае, когда речь идет о рыцаре, проникла в мировоззрение рыцарей. К более веской причине, состоявшей в том, что победитель мог получить выгоду в виде выкупа, добавляется еще некоего рода признательность несчастного противника, иначе говоря, уверение в подобном же отношении побежденного противника в случае собственного поражения. Эта этика создает чувство сотоварищества, общую идеологию, напоминающую своего рода «франкмасонство рыцарства»^11[952], которую я предпочитаю приравнять к чувству принадлежности к элитной организации рыцарства.

Вероятно, эта общая заповедь, упомянутая Ордериком Виталием, более чем богобоязненность, требовала следовать традиции сохранить жизнь побежденному, крикнувшему: «Пощади!» Она обязана своим успехом скорее вполне понятной заинтересованности рыцарей, чем их естественному благодушию и человечности победителя. Она долгое время препятствовала возникновению будущих «законов войны», и в первую очередь образованию рыцарской этики, которая имеет лишь благородную сторону. Вездесущность этой темы «милосердия» в романах эпохи короля Артура вынуждает нас признать некое соответствие этой темы с действительностью, не только из-за влияния романтических героев на рыцарей реального мира^12[953].

Однако есть границы применения этого обычая, они касаются главным образом христианских рыцарей, сражающихся между собой внутри христианства. Еретики и неверные вдвойне исключены, так как они не христиане, не рыцари. Так что их можно уничтожать без страха и упрека. Св. Бернард, впрочем, называет «злом», а не «убийцами» тех, кто убивает неверных во время сражений на Святой земле.

Тем не менее, военная храбрость турецких рыцарей и уважение, которое они внушали своим противникам, способствовали тому, что очень рано, возможно с первого крестового похода, и на протяжении всего XII века, сформировалась идея о всеобщем рыцарстве, стирающем границы национальности и религии. Легенда, связанная с Саладином, считавшемся примером рыцарства, несмотря на то что он был мусульманином, доказывает это убеждение, уже упомянутое в комментариях хронистов к первому крестовому походу, которые утверждали, что только турки и «франки» могли требовать быть названными рыцарями по причине их военной доблести. Чтобы это объяснить, хронисты придумывают общее происхождение двух рас: франки и турки произошли от троянцев, предков всех рыцарей^13[954].

Один из многочисленных примеров принятия этого поведения рыцарским менталитетом эпохи Ричарда Львиное Сердце предоставляет нам довольно красочный эпизод. В «Песне о Гийоме» герой во время сражения выбил из седла турецкого короля Дераме, разрубив ему бедро ударом меча. Племянник Гийома, очень молодой Ги, видит «язычника», корчившегося от боли на траве. Он сразу же достает свой меч и отрубает ему голову, вызвав этим неодобрение дяди, возмущенного таким нарушением принятых правил. Он выражает свой приговор в довольно грубых выражениях, доказывая этим существование почти повсеместного кодекса чести, запрещающего убивать раненого соперника, неспособного себя защитить: «Негодяй, нечестивец, как тебе хватило наглости поднять руку на раненого! Это тебе припомнят при всем дворе»^14[955]. Без малейших эмоций и сожалений молодой человек оправдывается, упоминая об общей пользе от этого: конечно, у сарацина не было бедра, но у него оставались гениталии, и мог произвести на свет короля, который был бы следующим завоевателем христианских земель. Это оправдание (которое, отметим мимоходом, может также примениться по отношению к христианскому противнику, к соседу, например) кажется таким убедительным Гийому, что он сразу же похвалил мудрость такого молодого человека, и, не колеблясь, уже сам отсекает при следующей возможности голову сарацинского противника, пораженного при таких же условиях. Кажется, здесь речь идет о попытке оправдать уничтожение мусульманских «рыцарей» в противоположность уже установившейся традиции не убивать обезоруженного раненого противника. Известно, например, что Вильгельм. Завоеватель «лишил воинского пояса» нормандского рыцаря, который якобы отрубил голову раненому Гарольду на поле битвы при Гастингсе^15[956].

Ричард, кажется, сам извлекает пользу из этого пункта рыцарского кодекса. Мы помним, как однажды он был подвергнут опасности, преследуя своего отца Генриха II. В момент, когда он почти догнал его, Гийом Маршал, преданный старому королю, сделал крутой поворот, чтобы защитить своего хозяина, и напал на графа Пуату. Ричард был без кольчуги: он бросился за отцом без подготовки, не собираясь сражаться. Согласно Гийому Маршалу, который пересказывает эпизод, будущий король вел себя не очень бесстрашно; он попросил о пощаде:

Шпоры звенели.

Это приближался граф Ричард.

И когда он увидел его разворачивающимся.

Он от страха закричал: «Черт возьми! Маршал, Не убивайте меня, это будет дурно. Ибо я совсем безоружен».

И Маршал ему ответил:

«Пусть дьявол вас убьет! А я не стану»^16[957].

Гийом Маршал, как мы знаем, положительно ответил на просьбу о «пощаде» графа Пуату и довольствовался тем, что убил его лошадь, оставив рыцаря пешим, что прекращало всякую погоню. Возможно именно по этой причине, став королем, Ричард взял Гийома Маршала к себе на службу и дал ему в жены самую богатую наследницу королевства.

А Ричард, практиковал ли он сам когда-нибудь эту «пощаду»? Примеров этого у нас нет. Некоторые случаи «милосердия» короля, упомянутые хронистами, не могут быть причислены к этой теме. Они говорят о «жалости» короля по отношению к дочери Исаака Комнина, проигравшего «императора» Кипра, который, почувствовав свое поражение, вышел из крепости и направился к королю, чтобы сдаться. Ричард довольствовался тем, что отправил его дочь к королеве Беренгарии в плен, как это было предусмотрено в предыдущих соглашениях, нарушенных Исааком^17[958].

Более поздняя легенда, переданная Матвем Парижским, свидетельствует о более характерном знаке милосердия Ричарда по отношению к изгнанному рыцарю. Он рассказывает, как один английский рыцарь из Нью-Фореста, который довольно давно взял привычку незаконно охотиться в королевских лесах, был схвачен на месте преступления и приговорен к изгнанию королевским судом. Этот закон, карающий всех виновных в преступлении на охоте, изданный Ричардом, был более милосердный, чем его предшественников — до него нарушителям выкалывали глаза, их кастрировали или отрезали ногу или руку; но король посчитал нечеловечным то, что люди калечат Божьи создания. Он приказал, чтобы карали виновных тюрьмой, или изгнанием из Англии или Гаскони, или даже штрафом, но без нанесения увечий. Воин был изгнан вместе со своей женой и детьми и должен будет просить милостыню, чтобы прокормиться. Решив однажды воззвать к милосердию Ричарда в Нормандии, он его встретил утром в церкви, где он слушал мессу. Он вошел, дрожа, но не осмелился подойти к королю, так как едва ли у него была человеческая внешность по причине его большой бедности. Он начал неистово молиться перед распятием, чтобы Бог помирил его с королем. Король услышал его молитвы и слезы, увидел, что он искренен в своем раскаянии, и это вызвало его восхищение. Он приказал привести воина и спросил, кто он такой. Тот назвал себя преданным человеком, как это делали его предки, и рассказал свою историю и причины своих просьб. Король спросил его: «Ты сделал в своей жизни что-нибудь такое же хорошее, как и это раскаяние перед распятием?» Воин рассказал, откуда ему пришла такая набожность. Ее причины восходили к давнему событию. Его отец и другой рыцарь поссорились; второй убил первого, когда рассказчик был еще совсем молодым. Ребенок-сирота решил отомстить за отца и убить этого убийцу, но безуспешно, так как тот скрылся. Наконец, в один день пасхальных праздников, став в свою очередь рыцарем, он встретился с ним один на один. Он вытянул меч, чтобы убить его, но тот спрятался за крестом на камине, так как он постарел и не мог защитить себя должным образом. Он заклинал его во имя Господа нашего не лишать его жизни; он торжественно поклялся заплатить капеллану за то, чтобы он помолился за спасение покойного. Взволнованный, разжалобившийся рыцарь вложил меч обратно в ножны и отказался убивать его. Так благодаря благоговению перед распятием он простил убийце смерть своего отца. Ричард высоко одобрил, похвалил поведение рыцаря и сказал ему: «Ты поступил мудро, так как распятие тоже услышало твое раскаяние». Потом он подозвал своего канцлера и приказал составить грамоту, по которой воин был бы восстановлен на своей земле и в своем статусе. Автор делает вывод: «И это милосердие, которое проявил набожный король Ричард и в других случаях, мы на это надеемся, спасло его от опасности приговора и мук»^18[959].

Эта история является, прежде всего, примером славы распятия, культ которого начинает распространяться в эту эпоху. Она, во всяком случае, является характерной для нравов и религиозных чувств, которые Церковь пытается привить, а также примером великодушия и сострадания Ричарда, способных уберечь его в ином мире от наказания, как возмездия за грехи.

Среди грехов, в которых упрекают короля Англии, фигурируют на видном месте, наряду со страстью к роскоши, гордыня, алчность и жестокость. Рауль де Коггесхолл, пересказывая смерть короля в 1199 году, описывает в нескольких строчках его карьеру и его несбыточные мечты о наследнике трона. Увы! Ричард принадлежал к «огромной толпе грешников», так что даже его похвальное желание отправиться освобождать Иерусалим было преисполнено гордыней, роскошью и суетной растратой богатств. Достигнув вершины славы, он не сумел остаться скромным в победе и еще больше предался греху, с сердцем, . переполненным . гордыней, алчностью, кровавой дерзостью и жестокостью:

«Он не понял, что своей победой он обязан Господу, не засвидетельствовал Спасителю свою признательность и не исправил в своей душе отходящие от норм нравы, которые он принял во время бурной юности. С возрастом он становился таким жестоким, злоупотребляя этим, что обо всех действиях, достойных уважения в начале его правления, все забыли»^19[960].

[944] 3 Histoire de Guillaume Mardchal, v. 5227, 5862. Flori J. Chevaliers et chevalerie au Moyen Age, Paris, 1998, 250-253.

[945] 4 DeVizes, 46.

[946] 5 Rigord, 82, 118.

[947] 6 Mathieu Paris, II, 384.

[948] 7 Giraud le Cambrien, de principis instructionne, III, 25.

[949] 8 Chrdtien de Troyes. Le roman de Perceval ou le conte de Graal, 1990, 2224, 1603.

[950] 9.0rderic Vital, Histoire eccldsiastique, VI, XII, 240.

[951] 10 Этот тезис развил Gillingham, Conquering the Barbarians, Haskins Journal, 4, 1992. P. 68-84.

[952] 11 Выражение принадлежит Chibnall, The world of Orderic Vital. Oxford, 1984, 137.

[953] 12 Chenerie, Le motif de la merci dans les romans arthuriens des XII et XIII sidcles, Le Moyen Age, 83, 1977. P 5-52.

[954] 13 Anonym. Gesta Francorum et aliorum Hierosolimitanorum / Ed. et trad. L. Brdhier // Histoire anonyme de la premidre croisade. Paris, 1964, c. 9. P. 21; Guibert de Nogent, RHC, Hist. Осс. IV, p. 162. Об этих троянских корнях см. Bossuat A. Les origines troyennes : leur rdle dans la litterature historique du XVe s. // Annales de Normandie, 1958. P. 187-197; Hiestand R. Der Kreuzfahrer und sein islamisches Gegenilber // Dos Ritterbild im Mittelalter und Renaissance. Dtlsseldorf, 1985. P. 51-68; более обобщенно см. Jung M. R. La legende de Troie en France au Moyen Age. Basel-Tubingen, 1996. Brehier. Paris, 1964. P. 9,21.

[955] 14 La chanson de Guillaume, Suard, Paris, 1991, 1965, 2209.

[956] 15 Guillaume de Malmesbury, Gesta regum anglorum, W. Stubbs, 1877-1889, II. P. 303. При этом обычно игнорируется, был ли Гийом убит, ранен или взят в плен.

[957] 16 Histoire de Guillaume Marechal, v. 8834. Об этом эпизоде см. Gillingham J. Richard Caur de Lion. Paris, 1996. P. 173; Duby G. Guillaume le Marechal ou le meilleur chevalier du monde. Paris, 1984. P. 149.

[958] 17 Hoveden, III, 110-111. Ambroise, v. 2065, добавляет, что эта девушка «очень прекрасная и совсем юная» была послана королевой для получения инструктажа.

[959] 18 Mathieu Paris, III, 213-215. Тот же текст Roger de Wendover. Flores Historiarum / Ed. H. G. Hewlett. London, 1886-1889. T. III. P. 21-25. Франц, перевод Arbellot F., op. cit. P. 206.

[960] 19 Coggeshall, 90.