Ричард Львиное Сердце. Король-рыцарь: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Хронисты в своем большинстве дают Ричарду, в том числе и в рассказе о его смерти, противоположные оценки, которые несут печать их личного происхождения. В действительности они передают ценности и интересы тех социальных групп, к которым принадлежат сами. Большая часть этих авторов была английскими священнослужителями, и поэтому не стоит удивляться тому, что они то хвалят, то обвиняют принцев и королей, в зависимости от их поведения, более или менее соответствующему установленным нормам морали, а также (а может, и большей степени) от того, насколько они отвечают интересам клира королевства, то есть их собственным интересам.

Ярким примером здесь является Гийом де Нёфбург, сравнивающий правление Генриха II и его сына Ричарда, одновременно упрекая и различая их тенденции и поведение. Говоря о Генрихе II, хронист сначала отмечает его супружескую неверность (о Ричарде он такого не говорит), его неумную жажду к «наслаждениям Венеры», «постыдные» обстоятельства его свадьбы с Алиенорой, которую также обвиняет в дурном поведении еще в ее бытность королевой Франции. Он также упрекает короля в чрезмерной благосклонности к евреям и возлагает на него ответственность за смерть епископа Томаса Бекета, в чем Генрих покаялся, но не так, как подобает королю. Его поведение повлекло за собой божье наказание, которое проявилось в восстании его сыновей.

Однако этот образ не такой уж негативный, поскольку, как утверждает хронист, Генрих любил справедливость и вставал на защиту бедных и слабых, отменив, например, жестокий закон, который приравнивал потерпевших кораблекрушение к добыче. Он любил мир и всегда пытался разрешить конфликт полюбовно, прежде чем развязать войну, которая была для него крайней мерой. Наконец — и это является спорным утверждением — до введения Саладиновой десятины он никогда не обременял народ налогами и не осмелился взимать поборы с духовенства. Он был (и в этом Генрих приближался к тому образу, который Церковь считала идеальным для королей, а позже для рыцарей) гарантом общественного порядка, защитником благ и свобод Церкви, покровителем сирот, вдов и бедняков; щедрый на милостыню, он чтил священнослужителей. Его поведение, конечно, многим не нравилось, но по сравнению со своим сыном Ричардом он был хорошим правителем. Хронист настаивает на этой оценке. Видя страдания, которые испытывала его страна, он утверждает, что «этот человек был почти всю свою жизнь государем особым и благодетельным». Различие между правлением отца и сына стало очевидным, как и в библейские времена, когда Ровоам превзошел в несправедливости и притеснениях своего отца Соломона^1[596].

Рауль де Коггесхолл, рассказывая о смерти Ричарда, видит в ней прежде всего Божью кару, но также Божью милость, так как Бог положив конец его дурным поступкам, помешал ему прибавить к прошлым преступлениям еще большие. На самом деле, король в пылу воинской ярости в равной степени угрожал как мятежникам, так и тем, кто ему подчинялся. Хронист также намекает на его неуемную жажду войны в целом, а также на его пренебрежение предписаниями священников о Божьем перемирии, которое запрещало использование оружия во время религиозных праздников, особенно в пост, а именно в это время Ричард осаждал Шалю. Автор отмечает, что король умер бесславно, в месте, которое ничем не примечательно, и не в сражении, как бы это подобало столь воинственному королю^2[597].

Большая часть церковных хронистов еще больший упор делает на то, что Ричард угнетал установленными поборами Церковь и народ; они забывают упомянуть о том, что ему было необходимо, с одной стороны, собрать средства на крестовый поход, а с другой стороны, получить освобождение, заплатив огромный и возмутительный выкуп, в то время как Церкви подобало его защищать как участника крестового похода. В конце концов, если на время забыть моральную оценку его «частной жизни», основанную на его сексуальном поведении и в некоторой степени на его бунте против отца^3[598], именно из-за финансовой политики, ставшей тягостной по этим двум причинам, священники неблагоприятно оценивают правление Ричарда Львиное Сердце.

Некоторые хронисты просто ставят его в один ряд с его предшественниками, осуждаемыми за те же преступления. Примером здесь может служить Геральд Камбрийский, который в «Об образовании государя» рассказывает о предсказании одного отшельника по имени Годрик, умершего в 1170 г. В одном видении святой человек увидел короля Генриха II и его четырех сыновей, павших ниц перед алтарем; но вот он с ужасом замечает, что они без стыда влезли на алтарь, потом на распятие, сели на него и посмели даже его испачкать. Затем он видит Генриха и его двух сыновей, Ричарда и Жана, дерущихся у подножия алтаря. Отшельник сам расшифровывает свое видение: оно предвещало падение короля и двух его сыновей, ставших, в свою очередь, королями, из-за божественного возмездия за притеснения церкви^4[599].

Геральд возвращается к теме смерти Ричарда. Он ее сравнивает со смертью короля Вильгельма Рыжего на столетие раньше, убитого «случайной» стрелой, направленной, если так можно выразиться, рукой Господа. Ричард тоже встретил мстящую руку Бога в форме арбалетной стрелы, оружия, которым он сам чрезмерно злоупотреблял, напоминает хронист. Однако истинная причина заключается, конечно, не том, что он часто использовал это оружие, а в том, что он грабил Церковь. Геральд выражает ее в стихотворных строках:

Христос, тот, кто сделал своей добычей твою чашу, сам стал добычей под Шалю,

Ты победил одним ударом того, кто похитил деньги Креста^5[600]. Хронист намекает на возмездие за чрезмерно жесткую финансовую политику короля Англии по отношению к Церкви, проводимую под предлогом крестового похода. Матвей Парижский также довольно грубо интерпретирует смерть короля и приводит по этому поводу много эпитафий. Как и Рауль де Коггесхолл, он особенно настаивает на прегрешениях Ричарда, и Господь в некоторой степени этой смертью не позволил совершить ему другие. Он также не забывает о хищениях Церкви:

«Эта эпитафия была написана о его смерти и его похоронах: „Земля Пуату и земля Шалю накрыли внутренности герцога. Он пожелал, чтобы его тело было спрятано под мрамором в Фонтевро. Нейстрия, именно тебе принадлежит непобедимое сердце короля: ведь эта знаменательная смерть не может принадлежать только одному месту”. Другой поэт сочинил элегантные стихи по случаю той мрачной и невосполнимой утраты: „Король Ричард, опора королевства, пал в Шалю: для одних он был ужасным, для других — добрым; для одних он был агнцем, для других — леопардом. Шалю означает погасший свет. Это название не было понято в прошедшие века: то, что оно предвещало, было неизвестным и закрытым для глаз непосвященных. Но когда свет угас, секрет был явлен свету, чтобы восполнить потухший свет". Еще одно сатирическое двустишие на этот счет: „О Христос, тот, кто сделал добычей твои чаши, стал добычей смерти в Шалю. Ты изгнал с этого света с помощью бронзы того, кто воровал бронзу твоего Креста”»^6[601].

Основываясь на подобной критике историки иногда обвиняли Ричарда в практике такого тяжелого финансового гнета, что он разрушил его империю. Это обвинение сильно преувеличено, как это уже показал Дж. Джилингем. На самом деле в 1199 году английские налогоплательщики вовсе не были «обескровлены». Налогообложение Ричарда было не более угнетающим, чем фискальная система Филиппа Августа в то время. Король Франции, вероятно, располагал более существенными ресурсами, чем его английский соперник^7[602]. Критике хронистов в этом вопросе не следует придавать большое значение, учитывая их предвзятость, связанную с их «классовой» или, точнее, сословной принадлежностью. В чем они упрекают короля в первую очередь, так это в том, что он не сохранил в целости все привилегии духовенства. По этой причине, говорят они, Бог наказал его как «плохого короля».

Однако все единодушны в оценке его воинственного поведения, осуждают ли они его или хвалят в том случае, когда он выступал против врагов Церкви и христианства во время крестового похода. Для них Ричард прежде всего был храбрым воителем, непобедимым солдатом с «львиным сердцем».

Происхождение прозвища Львиное Сердце

Откуда это прозвище Львиное Сердце? Его военное значение не оставляет никаких сомнений. Оно применялось ко многим персонажам, чья дикая ярость в пылу сражения проявлялась с наивысшей силой. Примером может служить Генрих Лев, герцог Саксонский, шурин Ричарда. В геральдике, чьи основы закладываются как раз во второй половине XII в., лев символизирует несомненную храбрость и благородство, присущие королю зверей^8[603]. Этот символ можно встретить в романе о Лисе, написанном в ту же эпоху, где король по имени Благородный является львом. Кретьен де Труа, современник Ричарда, популяризировал этот символ, сравнив короля с одним героем Артуровского двора в его романе «Ивэйн, или Рыцарь со львом». В эпитафии, приведенной выше по поводу смерти короля, хронист упоминает его «непобедимое сердце» и напоминает, что Ричард для своих друзей был нежным как агнец, но для своих врагов ужасным как лев (или как леопард). В данном случае оценка автора благожелательна. Он присоединяется к тем авторам песен о деяниях, которые восхваляют военные доблести, а не христианское добросердечие их героев^9[604].

Этот зверь был принят в качестве эмблемы семьи Плантагенетов и часто присутствовал на их одежде, как об этом свидетельствует один хронист по поводу посвящения в рыцари Жоффруа, предка Ричарда, в 1127 г.^10[605] Образ льва также употреблялся по отношению к Генриху II в связи с пророчеством, согласно которому «детеныши льва», его сыновья, будут ужасными и кровожадными, восстанут против своего отца и станут воевать с ним^11[606]. Описывая, как король Англии 5 августа 1192 г., несмотря на угрозу, пришел на помощь графу Лестеру, Амбруаз отмечает, что турки, едва заметив его приближение, разом набросились на него и на его знамя, на котором красовались львы:

И тогда толпы турок бросились, Прямиком ко знамени со львом^12[607].

Прозвище Львиное Сердце появляется в некрологической заметке, которая возможно принадлежит Бернару Итье^13[608]. Со времен крестового похода, если верить Амбруазу, король уже носил это прозвище. Он рассказывает о подвигах, совершенных в Акре «отважным королем с львиным сердцем»^14[609]. Он, естественно, отмечает храбрость своего героя, его непокорный, даже мстительный характер, который иногда противопоставляли малодушию его врагов, сравниваемых с ягнятами. Это противопоставление можно встретить во многих текстах, посвященных Ричарду и Филиппу Августу. Например, по поводу событий на Сицилии: Филипп Август перенес (некоторые говорят, что даже принял) «оскорбления» жителей Мессины, в то время как король Англии, рассматривая каждого человека как своего подданного, подчиненного его законам, не захотел оставить безнаказанными оскорбления этих «грифонов». И именно поэтому они называли Филиппа Ягненком, а Ричарда Львом^15[610].

Матвей Парижский передает другой эпизод, который имел место в 1192 г. Он описывает, как в Яффе король бросился в самую гущу турок и рубил их направо и налево, «как лев», перед которым разбегаются все звери^16[611]. Далее, однако, хронист испытывает желание приписать Ричарду два положительных противоположных качества, символизирующих льва и ягненка. Напомнив (что весьма парадоксально!), как после своей коронации король Англии отказался продавать должности прелатов и «опустошил их сокровищницы» для крестового похода и освобождения Святой земли, автор подчеркивает, что Ричард проявил терпение, когда был выдан дьяволом герцогу Австрийскому, который продал его императору, как вьючного коня. Он также простил предательство брата Жана, который столько злоумышлял против него. Таким образом, тот, кто проявил себя жестоким львом в сражениях с бунтовщиками, был и ягненком в своем добросердечии. Однако, добавляет Матвей Парижский, ягненок победил в нем льва, вот почему он смог, наконец, выйти из чистилища и получить корону жизни^17[612].

Несмотря на все вышесказанное, легенда по-своему комментирует это прозвище Львиное Сердце, объясняя его романтическим образом с элементами волшебства. В начале XIV в. это прозвище и легенда о съеденном сердце, ставшая популярной веком раньше, отражены в английском романе. Прозвище Ричарда здесь связано с галантным приключением короля во время его германского плена. Дочь короля Германии влюбилась в пленного короля и провела много ночей любви с ним в его камере. Отец, узнав об этом, захотел, чтобы Ричард исчез, запустив к нему в клетку голодного льва. Но герою, защитившемуся от укусов животного с помощью сорока шелковых платков своей красавицы, удалось убить льва и вырвать ему сердце, которое он победоносно съел на глазах изумленных принцев немецкого двора^18[613].

Однако в конце XII в. прозвище Львиное Сердце было лишено двусмысленности. В нем прослеживается указание на королевское благородство Ричарда, а также на его отвагу и неоспоримую храбрость короля животных. Именно так это понимает Рауль де Коггесхолл, когда описывает Ричарда всего с несколькими рыцарями, презирающими смерть, повергшего в бегство многочисленных сарацинов. Размахивая королевским знаменем, он бросается на врагов, разбивает их, повергает и убивает, «как разъяренный лев»^19[614].

Бертран де Борн, описывая англо-французское соглашение 22 июля 1189 г., по которому Овернь переходила королю Филиппу в обмен на его завоевания в Берри, отданные королю Англии, также делает намек на этот образ короля Плантагенета в противоположность образу его французского соперника. Рыцарь-трубадур, который оплакивает это соглашение, так как оно означает конец войны, которой он живет, пытается в песне склонить к возобновлению сражений, и с этой целью сравнивает короля Франции с ягненком, а короля Англии со львом^20[615]. По поводу этого же исторического эпизода Ричард сам некоторое время спустя напишет на полуфранцузском, полупровансальскОм диалекте сирвенту, в которой с иронией он опишет приписываемые ему качества и недостатки, но в большей степени — черты его соперников; и все они имеют отношение к «рыцарским* добродетелям. Эта песнь адресована дофину Оверни и его кузену Ги, которые по наущению короля Англии, герцога Аквитании, взбунтовались против короля Франции, после того как он захватил Иссуар. Однако они не получили обещанной поддержки (из-за отсутствия денег, жалуется Ричард). Наученные горьким опытом, они стали осторожнее, они не пришли на помощь королю Англии, когда тот возобновил военные действия против Филиппа Августа^21[616]. Ричард их тоже упрекает с иронией. Ниже представлен полный текст, достаточно мало известный, в переводе И. Лепажа:

«I. Дофин, я хочу спросить у вас причину, у вас и у графа Ги: последнее время вы вели себя как блистательный воин, и вы мне поклялись и пообещали вашу помощь, как Изенгрин Ренарту, этот Изенгрин, на которого вы так похожи своими седыми волосами.

II. Вы лишили меня своей помощи ради доходного дела, узнав, что казна Шинона пуста. Вы искали союза с богатым, храбрым королем, который держит свое слово; а так как я жадный и трусливый, то вы перешли в другой лагерь.

III. Я бы хотел еще спросить, оценили ли вы потерю Иссуара. Захотите ли вы отомстить, подняв армию наемников? Я могу, во всяком случае, пообещать вам одно, хотя вы и нарушили данное слово: в лице короля Ричарда вы найдете хорошего воина со знаменем в руке.

IV. Сначала вы были щедрым и расточительным, но потом, чтобы построить замки-крепости, вы оставили благородство, галантность и приличие и перестали участвовать в турнирах; но не нужно бояться, так как французы трусливы (?) как и ломбардцы.

V. Лети, сирвента, я отправляю тебя в Овернь: скажи двум графам от меня, что если они заключат мир. Бог их благословит.

VI. Не важно, если мальчик нарушит слово: оруженосцу законы не писаны! Но отныне пусть он будет начеку, если его дела ухудшатся»^22[617].

Как мы видим, Ричард описывает себя как рыцаря и превозносит ценности рыцарства (о них мы поговорим несколько позже): воинскую храбрость, щедрость, галантность и учтивость, вкус к праздникам и турнирам, верность данному слову, — все те качества, которые очень часто вступают в конфликт с суровой действительностью, повлиявшей на нравы того времени: потребностью в деньгах, буржуазным «реализмом», постепенно овладевшим аристократической средой, способной защищаться от него лишь идеологией и литературой, а не делом^23[618].

Внешний облик рыцаря

Если нам удалось обрисовать в общих чертах, пусть и с некоторой неточностью, моральный облик Ричарда, то внешний вид Ричарда, остается абсолютно иллюзорным. Те немногочисленные свидетельства, которыми мы располагаем, например надгробие в Фонтевро, или печати, на которых он изображен, не могут считаться реалистичными изображениями. Они подчиняются закону жанра и лишены точности. У нас нет ни одного письменного свидетельства относительно его внешнего вида, если не считать нескольких разбросанных упоминаний, столь же сомнительных, как и высказывание Матвея Парижского, описавшего эпизод из своей жизни (возможно вымышленный) и рассказавшего нам о рыцаре, который не осмеливался предстать перед Ричардом, так как тот, «хотя по внешности мог сравниться с самым красивым из мужчин, иногда имел очень грозный вид»^24[619].

[596] 1 Newburgh, 280, насчет Генриха II см. Coggeshall, 25.

[597] 2 Coggeshall, 93-94.

[598] 3 См. об этом аспекте Diceto, 106; Coggeshall, 56-57; Mathieu Paris, II, 395-396.

[599] 4 Giraud le Cambrien. De principis instructoine, 313-314.

[600] 5 Ibid, III, 30.

[601] 6 Mathieu Paris, II, 452-453. Я использую здесь перевод A. Huillard-Breholles, op. cit., II. P. 301 sq. Несколько отличный перевод можно найти в Arbellot F., op. cit., р. 49 sq. Тот же автор приводит и переводит другие эпитафии и комментарии к смерти короля.

[602] 7 GilIIingem J. La decennie decisive: les annees 1190-1203 dans le regne de Philipp August // Revue historique, 266, 1981. P. 311-337; Gillingham J. Richard Coeur de Lion. Paris, 1996. P. 371. См. эту точку зрения Baldwin J. Philippe Auguste. Paris, 1991. P. 34 sq., 49 sq.; Nortier M., Baldwin J. Contribution й l'etude des finances de Philippe Auguste // Bibliothfcque de 1’Ecole des Chartes, 138, 1980. P. 5-33 ; Holt J.-C. The loss of Normandy and royal finance // Gillingham J., Holt J.-C. (ed). War and Government in the Middle Ages // Essays in Honour of J. O. Prestwich. Cambridge, 1984. P. 65-85.

[603] 8 Pastoureau M. Traitd d’hdraldique. Paris, 1993.

[604] 9 Jones G. F. Grim to your Foes and Kind to your friends // Studia Neophilalogica, 34, 1962. P. 91-103.

[605] 10 Jean de Marmoutier. Historia Gaufredi ducis / Ed. L. Halpen. Chroniques des comptes d’Anjou et des seigneurs d’Amboise. Paris, 1913. P. 180.

[606] 11 Gesta Henrici, I, 42.

[607] 12 Ambroise, v. 11526-27; Itinerarium, VI, 22.

[608] 13 «Scripsit B. Iterii feria sexta vigilia S|anct]i Johannis Baptistae quod ipso anno obiit Ricardus cognominatus Cor Leonis...», текст приведен в: Arbellot F„ op. cit. P. 61.

[609] 14 Ambroise, v. 2310.

[610] 15 «Unde et unus dietus est agnus a Grifonibus, alter leonis nomen accepit». Devizes. P. 17.

[611] 16 «Et sicut rebellibus leo fuit imperterritus, sic modestis agnus fuit mansuetus, leo superandis, agnus superatis». Mattieu Paris, II, 387-389.

[612] 17 Mattieu Paris, III, 216-217.

[613] 18 Der mittelenglische Verscronam uber Richard Ldwenherz / Red. K. Brunner. Wien, 1913. P. 880-1100. Prestwich J. O. Richard Coeur de Lion: Rex Rellicous // Nelson J. L. Richard Coeur de Lion in History and Myth. London, 1992. P. 1 sq., а также Gillingham J. Some Legends of Richard the Lionheart: their Development and the ir Influence, ibid. P. 51-69, который подчеркивает, что эта легенда была еще популярна в XVI веке, так как Шекспир использовал ее в Fangjohn, акт I, сцена I.

[614] 19 Coggeshall, 45: «hostes in plateis glomeratos, velut leo ferocissimus, invadendo prosternit, prostrates interficit ».

[615] 20 Bertran de Born / Ed. G. Gouiran, 615.

[616] 21 Cp. Norgate, Richard the Lion Heart. London, 1924. P. 321.

[617] 22 Lepage Y.-G. Richard Coeur de Lion et la podsie lyrique //Et c'est la fin pour quoy sommes ensemble (Hommage й Jean Dufoumet). Paris, 1993, II. P. 893-910.

[618] 23 См. эту точку зрения Fiori J. L’ideologie aristocratique dans Ariol // Cahiers de civilisation mddidval, 27, 1984. P. 359-365; и ранее Fiori J. Noblesse, chevalerie et ideologie aristocratique en France d'o’il (XIe-XIIF sidcle), op. cit. P. 349-382.

[619] 24 Mathieu Paris, III, 213: «quia, cum esset visu quasi speciosissimus hominum, quandoque tamen terribilis videbatur».