Ричард Львиное Сердце. Король-рыцарь: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

«Священник должен молиться, рыцарь должен защищать и прославлять, а крестьянин должен работать»^26[672].

Рыцарство приписало себе возвышенную роль. Как каждый моралист, Этьен де Фужер подчеркивает одновременно древность и благородство этого сословия, а также нынешний моральный упадок, на который повлияли мирские нравы:

«Высоким сословием было рыцарство,

Но в этом и трагедия.

Слишком любят танцевать и развлекаться»^27[673].

Рыцарь, отмечает Этьен де Фужер, должен быть свободным, рожденным от свободной матери28[674], перед тем как обрести «сословие»; конечно, слово ordo, на латинском, как и на старофранцузском, обозначает как состояние, так и статус29[675]. Для рыцарей это вопрос о сословии, в которое они попадают посредством церемонии посвящения. Это метка об их вхождении в должность, предполагающую использование меча, чтобы карать преступников и таким образом обеспечивать мир и правосудие:

«Меч дан рыцарям,

Которым караются негодяи,

Которые причинили несчастье работающим»^30[676].

Здесь рыцари — помощники государей. Сами они служат Богу не напрямую и могут обеспечить себе спасение, если они верны и не совершают предательства:

«Можно спастись в своем сословии, если нет угрызений совести»^31[677].

Чтобы подчеркнуть обязательное подчинение рыцаря Церкви, Этьен де Фужер намекает на меч, взятый с алтаря во время посвящения в рыцари. Для него это возможность изложить в краткой форме миссию рыцаря, функцию, которую он будет выполнять при жизни:

«С алтаря меч нужно взять,

Чтобы людей Христа защищать,

И на алтарь вернуть этот меч, Когда уходишь в мир иной»^32[678].

Общий взгляд, который выражает поэт-епископ из Ренна, в глубине очень близок видению Иоанна Солсберийского. Как епископ, глава Церкви, он пытается представить современное христианское общество как единое тело, управляемое государями, располагающими воинской силой, но в первую очередь управляемое духовенством. Конечно, рыцари избраны правителями, которым они служат, но у них также есть обязанность перед Церковью.

Петр Блуаский, современник Ричарда и близкий двору Плантагенетов, вдохновляется работами Иоанна Солсберийский, учеником которого он являлся, также обличает исчезновение военной дисциплины и «неблагородное» поведение многих рыцарей, которые соперничают в гордыне (superbia), не перестают поносить сословие духовенства и глумиться над Церковью. Когда-то, говорит он, новые рыцари клялись, что не сбегут на поле боя, предпочтут общий интерес личной жизни; сегодня они получают свой меч с алтаря, признавая этим ритуалом, что они сыны Церкви и что им надо почитать духовенство,» защищать бедных, наказывать преступников и обеспечивать свободу родины. Но в действительности они делают все наоборот33[679]. Кроме того, здесь еще, как мы видим, глобальная миссия рыцарства соотносится с символикой, связанной с посвящением в рыцари, — посвящением, о котором больше ничего не говорится34[680].

Гелинанд из Фруамона, сначала бывший трувером при дворе Филиппа Августа, уходит из мирской жизни в 1182 года, чтобы стать цистерцианским монахом во Фруамоне. Иногда он повторяет слово в слово Иоанна Солсберийского, чтобы описать рыцарскую миссию и их этику^35[681]. Он тоже утверждает моральные обязательства рыцарей перед Церковью, по причине того, что они получили мечи с алтаря. Он впервые упоминает о существовании «в некоторых регионах» ночного бдения накануне серьезного испытания. В церкви, накануне посвящения, будущий рыцарь должен простоять всю ночь, читая молитвы^36[682]. Это упоминание свидетельствует о четком усилении религиозного характера церемонии в регионах, где укоренилась эта традиция, хотя Гелинанд не дает больше указаний ни мест, ни случаев этого ритуала.

Таково в общих чертах содержание дидактических документов церковного происхождения, касающихся рыцарства и его функции, которые Ричард мог знать прямо или косвенно благодаря цитатам или устному пересказу. Это, в частности, относится к произведениям, авторы которых были из семей, близких двору Генриха II, т. е. родственниками Алиеноры. Выше уже упоминалась его встреча с Иоахимом Флорским, и спор, который произошел между ними касательно конца света, что Ричард, каким бы светским он ни был, интересовался некоторыми пунктами духовного воспитания. В частности, он мог справиться о манере, в которой моралисты и теологи его времени рассматривали функции правителей и их воинов. Еще более вероятно, что Ричард черпал в литературе на романском языке, а не в латинских произведениях священнослужителей, свою собственную концепцию рыцарства.

Мирской и литературный образ рыцарства

В ту же эпоху и с большим радиусом распространения песни о деяниях и романы рисуют образ рыцарства, более «светский», благородный и почетный сам по себе. Рыцарь является главным героем всех литературных произведений XII века с момента появления самых первых песен о деяниях.

Можно ли там найти выражение реального сознания существования рыцарства как сословия, как это можно найти в документах церковного происхождения? Еще нет, по крайней мере, в песнях о деяниях. Выражение ordene de chevalerie (рыцарское сословие) фигурирует там скорее как исключение (только два случая на весь огромный корпус произведений, включающий большую часть эпопеи вплоть до смерти Ричарда) и абсолютно не означает то, что позже назовут «орденом рыцарства». В «Монашестве Гийома» это выражение применяется к двум военно-монашеским орденам, тамплиеров и госпитальеров37[683]. В «Aspremont», случае единственном и позднем, оно ссылается на вхождение в орден рыцарей, отмеченном передачей меча, но эти слова произнесены мусульманским воином, вспомнившим момент, когда он «получил рыцарство», и, очевидно, не может иметь этическую христианскую коннотацию38[684].

Этот намек, кажется, поддержал идею, что для рыцарей второй половины XII века религиозное измерение рыцарства и посвящения остается незначительным. Для них рыцарство означает совокупность элитных воинов, без присоединения к этой совокупности коннотации или религиозной этики. Здесь присоединяются свидетельства из источников Первого крестового похода, согласно которым только турки (мусульмане) и франки (в широком смысле слова) могли назвать себя «рыцарями», так как только у них были такие качества, как храбрость и ловкость в конном сражении. Они подчеркивают, однако, что эти турецкие рыцари были бы непревзойденными, если бы приняли христианскую веру, так как Бог был бы на их стороне и принес бы им победу^39[685].

Перед эпохой Ричарда прошел слух, что император Фридрих II, за несколько лет до этого, заключил мир с неверными и даже сделал рыцарем одного мусульманского принца, что спровоцировало большой скандал и волнение среди духовенства того времени^40[686]. Такого же рода обвинение было предъявлено Ричарду Львиное Сердце, подозреваемого в слишком дружеских отношениях с Саладином и его братом. Сам Саладин с конца XII века и еще в XIII веке стал для Запада моделью рыцарства, несмотря на свою религию, и легенда объясняет это врожденное качество различными способами^41[687]: для одних, он путешествовал по Западу влюбился в христианскую женщину и стал рыцарем на христианской земле; для других, в нем текла кровь французских предков, и он тайно склонился к христианству; для третьих, таких как Реймсский менестрель, у Саладина с 1260 года было любовное приключение с Алиенорой, «которая была плохой женой» во время Второго крестового похода. Соблазненная его рыцарскими качествами, его храбростью, его щедростью, его достоинством, она тщетно пыталась сбежать, чтобы присоединиться к нему^42[688]. Позже представляют, что Саладин был посвящен в рыцари и что даже его окрестили на смертном одре.

Эта «реабилитация» Саладина, очень характерная для мировоззрения рыцарства на Западе, совершается в два этапа: первый, являясь отражением концепции «светского» рыцарства, которая доминирует в конце XII века и в начале XIII века, видит в нем лишь храброго воина, искусного рыцаря, наделенного всеми физическими и моральными качествами западного рыцаря, и не отказывается принять как модель, сожалея лишь о том, что он не христианин, что дало ему еще больше уверенности в победе, на которую могло претендовать его достоинство; второй, отмеченный большей религиозностью, развивается в течение XIII века и еще больше потом свидетельствует о всевозрастающем влиянии идеологии духовенства на рыцарство, рассматриваемое как «сословие». Она не может согласиться с тем, что нехристианин может быть рыцарем, так как рыцарство стало для более поздних авторов сословием, пропитанным ритуалами и христианской и западной идеологией. Значит, нужно в некоем роде «окрестить» Саладина, откуда и возникли легенды, сделавшие его потомком христиан, будущим христианином, рыцарем, прошедшим посвящение на Западе, «предназначенным» для рыцарства.

Происхождение этой легенды имеет свои истоки из одного очень интересного текста, который можно датировать началом XIII века, «L‘ordene de chevalerie», где автор выводит на свет любопытную просьбу Саладина у одного христианского пленника, Гю де Табари (Гуго Тивериадского), чтобы тот посвятил его в рыцари. Для поэта это возможность описать посвящение в рыцари и дать детальное значение. Дж. Толан интерпретирует эту сцену, неправильно, как я считаю, как свидетельство придания светского характера этому ритуалу, который был здесь абсолютно мирским, так как не было ни священника, ни текста с обязательствами защищать Церковь, ни представителей духовенства43[689]. Итак, «L’ordene de chevalerie», наоборот, отражает клерикальную концепцию посвящения в рыцари и делает одновременно акцент на этических и религиозных, почетных и социальных аспектах рыцарства44[690]. Вот этому аргумент. Гю де Табари, пленник Саладина, отказывается сначала в довольно грубой форме посвящать его в рыцари, по единственной причине, которая кажется определяющей, что Саладин не является христианином:

«Святой орден рыцарства

Вам не пригодится,

Так как вы принадлежите другому закону» (ст. 83-85).

Описание различных фаз церемонии, которое он дает после, дает автору возможность изложить задачи, пропитанные религией, рыцарей: купель, такая же, что и при крещении, обозначает, что рыцарь должен купаться в почестях, учтивости и добре; кровать, на которой будущий рыцарь отдыхает, символизирует рай, который нужно завоевать своим «рыцарским»45[691] поведением; белое одеяло обозначает чистоту, к которой рыцарь должен стремиться; ярко-красное платье, в которое облачают, передает тот факт, что рыцарь должен пролить свою кровь «за Бога и за его закон»; позолоченные шпоры напоминают, что рыцарь должен служить Богу всю свою жизнь; меч с двумя лезвиями, честность и порядочность, обозначает, что он должен защищать бедняков, чтобы богачи их не обижали и т. д. Что же до моральных задач рыцарства, то они состоят в том, чтобы не принимать участие в несправедливых приговорах и предательстве, помогать женщинам и девушкам, лишенным совета, поститься по пятницам и каждый день ходить на мессу. Как мы видим, большинство из этих заповедей имеют общий характер и применительны к каждому христианину. «L’ordene» все также отражает концепцию рыцарства, намного больше окрашенную религией и клерикализмом, как и все предыдущие произведения, особенно те, что написаны на вульгарном языке. Это, очевидно, произведение одного священнослужителя, который представляет в выгодном свете общества рыцарство, которое все должны прославлять, потому что оно защищает духовенство и отстаивает его интересы, что подчеркивает слово «мы» в следующем тексте:

[672] 26 Ibid., v. 673-676

[673] 27 Ibid, v. 585-588

[674] 28 Ibid, v. 589, отметим мимоходом, что здесь речь идет только о матери, которая передает юридический статус. Ничего не говорит о мужском потомстве; в частности он не упоминает о необходимости иметь «благородного» отца или рыцаря.

[675] 29 Именно так можно различить сословие богачей и бедняков, стариков и молодых, женатых и холостых. См. на этот счет Batany, Abbon de Fleury, et les theories (les structures sociales vers Гап mil // Etudes ligeriennes d'histoire et d'archeologie medievales. 1975. P. 9-18; Batany J., Contamine Ph., Guenee В., Le Goff J. Plan pour I'histoire du vocabulaire social de l'Occident medieval // Ordres et classes. Colloque d'histoire sociale de Saint-Cloud. Paris, 1973. P. 87-92.

[676] 30 Etienne de Fougeres, 649-652.

[677] 31 Ibid., 621-622. На самом деле, надо было изгнать из сословия вероломных рыцарей, предавших свое дело; отрезать их шпоры и выгнать из рыцарства. Здесь речь идет о самом давнем и самом ясном намеке на возможную «деградацию» рыцарей.

[678] 32 Ibid., 617-620. Отметим двусмысленный характер выражения «люди Христа». Идет ли здесь речь только о духовенстве или о всем христианском обществе в целом?

[679] 33 Pierre de Blois, Lettre й l’archidiacre, Epistola, 94, PL 207. Дальше он сожалеет, как и Бернар Клервоский и Иоанн Солсберийский, о «праздности» рыцарей, об украшениях их оружия, об их играх.

[680] 34 Идет ли здесь речь о всех рыцарях? Отметим мимоходом, что племянники архидьякона поступили в militia благодаря Бетюну, но мы не можем исключать возможности, что речь идет об одной жалобе одного священнослужителя на церковных milites, не соблюдающих верность своей специфической миссии защиты Церкви, равно как и о всех рыцарях или же по крайней мере о рыцарях, церкви, их пригласившей.

[681] 35 Helinard de Froidmont De bono regimine principis, 23, PL 212. P. 743-44.

[682] 36 Helinard de Froidmont, 744. Этот новый элемент акцентирует внимание на религиозном характере посвящения и увеличивает моральные обязательства перед церковью.

[683] 37 Le moniage Guillaume / Ed W. Cloetta. Paris, 1896. P. 640.

[684] 38 Cp. Aspremont, 5915. Ed L. Blandin, Paris, 1970. Это доказательство того, что рыцари признавали существование рыцарского ордена в мусульманских странах как ответ христианскому миру.

[685] 39 Автор не известен, nep. Brehier, Histoire anonyme de la premiere croisade, Paris, 1964 (1924). P. 51. См. также Guibert de Nogent, III, 11. Dei gesta per Francos / Ed. R. В. C. Huygens, CCCM 127A. Turnhout, 1996, или RHC Hist. Осс. IV. P. 162.

[686] 40 To же обвинение у Joinville, Vie de Saint Louis, ed. Monfrin, Paris, 1995, § 196, P. 96-97.

[687] 41 См. эту точку зрения Tolan J. V. Mirror of Chivalry: Salah Al Din in the Medieval European Imagination // Images ofthe Other. Europe and the Muslim World before 1700 / Ed. D. R. Blanks ed. // Cairo Papers in Social Science, vol. XIX, 2, 1996. Р. 7-38; Gillingham J. Some Legends of Richard the Lionheart: their Development and their Influence // Nelson J. L. Richard Coeur de Lion in History and Myth. London, 1992. P. 51-69.

[688] 42 Recits d’un menestrel de Reims / Ed. Natalis de Wailly, Paris, 1876, 4. Саладину было в то время около десяти лет.

[689] 43 Tolan J. Mirror of the chivalry, op. cit., P. 32. При дворе Саладина это отсутствие не очень удивительно.

[690] 44 Ordene de chevalerie / Ed. Busby, Amsterdam, 1983. Cm. эту точку зрения Flori J. Chevaliers et chevalerie au Moyen Age. Paris, 1998. P. 215.

[691] 45 Нет уверенности в том, что выражение не намекает на моральное «героическое» поведение, на выполнение предложенной всем христианам добродетели, скорее, чем на подвиги рыцарей.