– Могут посадить. А могут поместить принудительно в психиатрическую лечебницу.
– Как?! – воскликнули мы одновременно.
– Очень просто, милые мои дети, очень просто. В интересах государственной безопасности.
– Но… Это страшно… – прошептала Катенька.
– Да, страшно. А вы, Катя, никогда не задумывались о том, что жизнь, вообще, очень страшная штука?
– Но ведь это незаконно!
– "Законность" – это понятие, относящееся не к справедливости, а к государственности. Там, где я в своё время валил лес, ходила такая поговорка: "Тайга – закон, медведь – хозяин".
– Простите, Александр Анатольевич, но получается что-то, очень похожее на передачу радио "Свобода". – сказал я.
– Получается… – тяжело вздохнул Белый Медведь. – Но ведь здесь вам никто и никогда этого не скажет.
– Но если это действительно так, почему же вы?…
– Я же вам уже сказал. Я – старый еврей и уже больше боюсь жизни, чем смерти. Бояться нужно вам. Бояться неосторожных слов и дел, которые могут быть превратно истолкованы.
– Получается, его поместили в больницу за что-то антисоветское? – спросил я, подавшись вперед, и невольно зажмурился, так как свет от торшера больно резанул меня по глазам.
– Я не знаю точно, но судя по всему, это вполне возможно, – Белый Медведь вдруг пристально посмотрел на меня, потом отвернулся и после паузы сказал. – Я бы посоветовал вам оставить это, не ковыряться во всем… да… но вы всё равно не послушаете. Да… Что ж, больше я вам ничем сегодня не смогу помочь. Разве что…
Он достал из шкафа ещё одну книгу и протянул её Катеньке. На этот раз это был Юнг, "Архетип и символ".
– Вот, Катя, лучше читайте это, чем старого вздорного Фрейда. Это вам действительно поможет разобраться в том, что вас увлекает. На мой взгляд это гораздо более достойные труды, чем эротические фантазии Зигмунда. А вы, молодой человек… не знаю, зачем я это вам говорю, но… почаще смотритесь в зеркало, вспоминая о вашем молчуне. И, это относится к вам обоим, не откровенничайте ни с кем ни о своем интересе к молчуну, ни о нашем разговоре. Очень вас об этом прошу.
Нам оставалось только откланяться. Прощание вышло молчаливым и каким-то скомканным.
– И что ты обо всём этом думаешь? – спросил я у Катеньки, выходя из подъезда.
Катенька помолчала, зябко кутаясь в плащ, – за то время, что мы пили чай в тёплой уютной квартире, на улице ощутимо похолодало, потом задумчиво сказала:
– Интересно, почему он так внимательно тебя разглядывал перед тем, как начал прощаться?
– Он действительно пристально смотрел на меня, но, может быть, это просто привычка пожилого человека, страдающего миопией? – я пожал плечами.
– Ага! Привычка пожилого человека, отсидевшего десять лет в лагере. Миопия здесь совершенно ни при чем! – убежденно сказала она. – И вообще, встреча с ним дала нам очень немного. Он не стал с нами откровенничать.
– А должен был? – я саркастически улыбнулся.
– Нет, конечно, он нам ничего не должен. Но хотелось бы…
– А я, наоборот, считаю, что мы многого добились.
– И чего же мы добились? – настала её очередь язвить.
– Да хотя бы того, что он не послал нас подальше с нашими расспросами и не вёл себя с нами как с парочкой наивных идиотов, а общался на равных. Хотя, я тоже думаю, что его что-то испугало… Может, мы сами и спугнули, каким-то своим неосторожным словом. А изначально он, мне кажется, хотел нам рассказать гораздо больше.
– Вот-вот! – она согласно кивнула и засунула руки поглубже в карманы. – А потом он что-то такое в тебе увидел… Стоп! Я, кажется, поняла. Свет!
– Что "свет"? – удивился я.
– Ты же сидел в тени, а потом вылез прямо под торшер. Освещение изменилось, и он что-то такое увидел в твоём лице. – пояснила Катенька и, взяв меня под руку, тесно прижалась к моему боку. – Пойдём быстрее, я совсем замёрзла.
Мы промчались по промозглым вечерним улицам и буквально влетели домой. В комнате она, наскоро скинув верхнюю одежду и не обращая внимания на мои поползновения, усадила меня к столу и, взяв в руки настольную лампу, начала крутить её вокруг моего лица, добиваясь нужного ракурса. Очень скоро её усилия дали результат. Она торжествующе воскликнула: "Есть!" и дала мне в руки зеркало.