Я сидел на кровати в Катенькиной комнате, смотрел, как она одевается, и сомневался.
– Ну хорошо, тогда зачем Белый Медведь позвал нас к себе? – возразила Катенька, поворачиваясь перед зеркалом из стороны в сторону и придирчиво оглядывая себя. – Разубедить, отговорить от этой затеи? Застегни молнию, пожалуйста.
– Я не знаю, для чего он нас позвал, но, честно говоря, чувствую себя всё большим и большим дурнем оттого, что не могу даже связно объяснить мотивы своих поступков… и оттого, что ты рядом. – закончил я неожиданно свою тираду, целуя Катеньку в шею и проводя руками по её телу.
– Перестань, Володя, нас ждут! Ну перестань, потерпи до вечера!
– Но вечер уже наступил.
– До позднего вечера, нахал! Сядь на кровать.
– Я уж лучше пойду покурить…
***
Прелесть осеннего вечера, совокупляющегося с прекрасным женским телом, лёгкий взлёт прохладных рук, откидывающих волосы дождя со звёздного лба, гармония застывших большими каплями грудей с яркими точками сосков, открывающими путь в бесконечность, нервных, сильных ног, живущих в любви, грудной клетки, наполненной ветром с востока, мягкой, зовущей округлости лобка – Стрелы Указующей, переливы контрастных изгибов женского тела и стать мужской прямоты. Прелесть, волнующая и не дающая удовлетворения, разжигающая осенней прохладой и тормозящая, несмотря на бездну желания. Но Любовь – какое слово…
***
– Господи, Володя, ну сколько можно повторять эти слова? Применительно ко всем ситуациям, к месту и не к месту!
– Но зато какие слова! – я бросил окурок в урну. – Пошли?
– Пошли.
Белый Медведь открыл дверь и, кивнув мне, склонился перед Катенькой в церемонном поклоне.
– Проходите, проходите, друзья мои.
– Добрый вечер, Александр Анатольевич, – смущённо сказала Катенька, слегка приседая в книксене, – извините нас за беспокойство.
– Милая девушка, сейчас же перестаньте извиняться, иначе я подумаю, что это не от чистого сердца. Располагайтесь в зале, сейчас будем пить чай. Мои домашние в отъезде, так что нам никто не помешает, – Белый Медведь кивнул на дверь, ведущую в зал, а сам удалился на кухню.
Мы уселись в старинные, уютные кресла и принялись разглядывать корешки книг, тесно стоявших в шкафах. Библиотека поражала размерами и содержанием. Через несколько минут был подан изумительно пахнущий чай.
– Так что же заставило вас прийти ко мне, старику? – спросил Александр Анатольевич, отпив из своей чашки и ставя её на столик.
Мы переглянулись, не зная, с чего начать.
– Ну же, смелее, друзья! Если хотите, я помогу вам. Вас, по-моему, крайне интересует один из пациентов нашей клиники, не так ли?
– Именно так, – сказал я. – Нам бы очень хотелось узнать о нем поподробнее и, если можно, почитать историю его болезни.
– И что же вас в нем заинтересовало?
– Нам показалось странным, что он постоянно молчит, – тихо сказала Катенька.
– И всё? – улыбнулся Медведь. – Но таких больных немало, эти случаи описаны во всех учебниках по психиатрии.
– Тогда почему Юрий Николаевич не смог рассказать о нем ничего определенного? – спросил я.
– И не смог дать нам его историю? – поддержала меня Катенька.
– И что это за тетрадь, которую он не выпускает из рук? – задал я свой вопрос, и тут же понял, насколько он для меня важен.
– Одну минуту, друзья! – шутливо замахал руками старый доктор. – Poco a poco39, как говорят итальянцы, не всё сразу! Допустим, что Юрий Николаевич никогда не вёл этого больного и не знает о нем ничего определённого. Допустим, история в тот момент находилась у лечащего врача, и Юрий Николаевич просто не смог принести её вам. Допустим, больной настолько ревностно охраняет свою тетрадь от посторонних глаз, что взять её у него нет никакой возможности. Idée fixe, так сказать. Вот исчерпывающие ответы на все ваши вопросы. Но вас ведь это не удовлетворит, верно?
– Конечно! – сказала Катенька. – И вас тоже не удовлетворит, если нас это удовлетворит.