— Красиво. Посмотрим, как в деле. А ну, Корноух, бери свой.
— При мне! — Корноух сдернул с плеча свой старый, испытанный в битве с Орденом, самострел.
— Давай вон туда, насколько долетит.
Корноух зарядил, прижал к плечу, поводил вверх-вниз, выбирая угол, и нажал на крючок. Тетива жикнула пчелой, стрела порхнула вдоль опушки и, пролетев, пожалуй, с поприще, упала в зеленя. Оперенье ярко белело на фоне изумруда взошедшей ржи.
Дмитрий осторожно накрутил вороток, наложил поданную Рехеком стрелу, приложился, уставил угол и потянул крюк. Тетива нового арбалета загудела низко, шмелем, а белое перышко мелькнуло по нему и опустилось рядом с первым, даже чуть поближе.
Вздох разочарования вырвался из всех глоток. Первым порывом Дмитрия было: не оплошал ли он сам?! Может, угол недобрал? Он все спокойно вспомнил. Нет, ошибок не было.
Дмитрий оглянулся. Все с негодованием уставились на чеха, а тот, лучезарно улыбаясь, смотрел на князя, словно ждал похвалы.
— Что же это, Рехек?!
— О, то добро, кнезе, только цеть долу опущено надо!
— Пониже наклонить?
— Да-а, но и то добро, добро!
— Чего ж тут «добро», когда Корноух стрельнул дальше! Ты же обещал, что ваш дальше будет бить! Сажен на 20-30! А?
— А-а... — Рехек беспечно машет рукой, — то стрелка.
— Что стрелка?! — все больше раздражаясь, повышает голос Дмитрий, а дружинники вокруг уже вполголоса кроют матом и лукавого немца, так долго морочившего им голову, и дурака-князя, свихнувшегося на арбалетах и поддавшегося на хитрые иностранные речи.
— Та ж стрелка! — улыбается безмятежно Рехек. — Легчее много. Твоя тяжелая, убивает сильнейше!
— Что?!! А ну дай! — Дмитрий протягивает руку к Корноуху, тот дает свою стрелу. Князь заряжает, прикладывается, Рехек подходит и чуть пригибает книзу:
— О цеть... чуть долу, пониже чутыне... О так! Стрельни уже!
Дмитрий спускает тетиву. Стрела летит ниже, но как будто забывает падать, летит себе и летит, а когда замирает в зелени, крик восторга вырывается у всех: она улетела дальше сажен на пятьдесят.
— Ну что ж, — повеселел Дмитрий, — вот это подходяще! Теперь посмотрим, как насчет — бить.
Его сразу поняли.
— Давай панцирь ливонский! — закричал своим Корноух, — Давайте все чучела сюда, ставьте вон там.
Забыв обо всем, выстроившись в длинную очередь, до позднего вечера пробовали стрелки новый арбалет. Преимущества его увиделись быстро. Он пробивал немецкий панцирь за 100 сажен, кольчугу же и на таком, и на большем расстоянии рвал, будто простую рубаху. Но все это тяжелыми, сделанными Иржи стрелами, обычные Корноуховы стрелы уступали в убойной силе чешским действительно сажен 20-25.
Что же касается надежности, когда стрельнули уже раз сто, Дмитрию показалось, что тетива несколько ослабла. Он подергал ее, выразительно глядя на Рехека. Тот опять радостно заулыбался, взялся за рог и указал на маленькое колечко на тетиве у самого места крепления к рогу — князь на нее поначалу и внимания не обратил. В колечке торчал стерженек, другим своим концом упиравшийся в специальный паз в роге. Рехек высвободил этот стерженек, крутнул его дважды вокруг тетивы и снова заправил в паз:
— О так. Пробуй! Теперь лучшее?
Дмитрий только покачал головой: «Опыт! Ведь простая штука, проще некуда, а кто у нас догадался такое сделать?! И если кто-то и догадается, то когда?»
— Ну, ребята, если две сотни таких сделаете к весне, я вас... — Дмитрий не знал, что пообещать, — что хотите тогда просите!
— Ну-ну! — предостерегающе загудел монах. — Ты говори, да не заговаривайся! А то ведь у них економок нету, — и шепнул что-то князю на ухо, отчего тот оторопело хмыкнул.
— То сделам, ще древо буде. Стрелки много трудно....Трудней, худше...
— А в чем дело?
— Жлезо легко требо, хитрость в нем. Мы е не знам.