— Да ну, — Леонард отходит от Кориата, — наплевать им на законы рыцарства! Видел я таких поединков уже не один. Как только посольство, так задирают, всегда какая-нибудь пакость. А поединок... Если б ты убил важного для Магистра человека, нужного или любимого, ты бы, пожалуй, теперь уже в клетке сидел. Да и все посольство могло загреметь... Нет! Тут что-то... Похоже, чем-то ты им угодил, помог! Не знаю пока — чем, но угодил, несомненно. Попозже узнаем. Даже вот на этом приеме, наверно. Пьянка будет большая, чувствую. Так что ты перед тем, как идти, кусок масла съешь, чем больше, тем лучше.
— Зачем?
— Чтоб не опьянеть.
— Да я не пью! Я вовсе пить не буду!
— Нельзя! Обидеть можешь! И на новую неприятность нарваться. Зачем судьбу испытывать? И так нам по твоей милости досталось... Видишь вон, с отцом что?..
— А что? Нажрался с радости, да и все.
— Да что ты говоришь?! А ты видел — его во время боя с балкона унесли?! — взрывается Леонард.
— Да... Во время боя ему, конечно, только и дел было, что на балкон смотреть, — невозмутимо вставляет Байгард.
Дмитрий фыркает, а Леонард смущается:
— Ну не на балкон... Ну так пусть знает! А монаха видел?
— Не-ет...
— Так посмотри пойди! А нам каково было?!
— Можно подумать, нам было страшней, чем ему, — снова невозмутимо вставляет Байгард.
— Ну не страшней... Да кончай ты, умник! А то не трясся ты, как овечий хвост, и за него, и за все посольство!
— О-о-о!
— Ладно, князь, иди с Богом, готовься!
* * *
Дмитрий идет искать монаха. Долго тыкается туда и сюда, плутает, спрашивает по-русски и по-литовски, но встречные пожимают плечами, сторонятся, разбегаются.
Махнув рукой, Дмитрий возвращается к себе и видит: за столом отец Ипат в обнимку с Гаврюхой. В руках у обоих огромные кружки.
— Гаврюха, цыц! — кричит Дмитрий, и тот испуганно роняет кружку. — Ты как здесь оказался?! Ты нашел, кого я просил?!
— Не-а! Я сунулся туда-сюда, на отца Ипата вот наткнулся, а он говорит — не надо!
— Мудрец! Почему не надо?! — Дмитрий смотрит на монаха, тот молчит. Лицо его, красное и мокрое (от слез что ли?) расплывается. Он отпускает Гаврюху, досасывает из кружки, встает и, раскрыв объятия, направляется к Дмитрию обниматься.
Дмитрий не находится, что сделать. Монах хватает его своими лапищами, тискает, лезет целоваться, обслюнявливает обе щеки, слезы градом катятся у него из глаз, он бормочет неподобное:
— Я знал... знал... Завтра за реку, за шиповником!.. Накормлю... Там ягоды красные, круглые и оранжевые, длинненькие такие... Я уж думал — все! Да и все мы тут думали...
— Отче, не бреши! Я так никогда не думал! — не совсем твердо отзывается Гаврюха.
Но монах его не слышит:
— ...а ты вдруг про шиповник! Я сра-а-зу понял, сра-а-зу занадеялся!.. — его шатает так, что не случись на дороге Дмитрия, загремел бы под стол. Тот хватает его за руку и за ворот:
— Отец Ипат! Слушай меня внимательно! — смотрит пристально в глаза, но монаху все до лампады, он пьяно улыбается и тянет:
— Слушаю тебя внима-а-ательно!.. Я всегда слушаю тебя внимательно... А теперь еще внимательней!..
Дмитрий сокрушенно мотает головой: