* * *
На балконе уселось общество. Великий магистр Генрих фон Арфберг, магистры, бароны, знатные рыцари. Отдельной стайкой дамы: шляпы с перьями, ослепительные кружева, веера, драгоценности. Было тут слева, с самого края, и все литовское посольство. Кориат сидел полумертвый, желтый, с остановившимся взглядом. За ним присматривали два отрока. Весь вчерашний вечер он прометался из угла в угол в своей келье, стараясь придумать какой-нибудь выход, всю ночь не спал, представляя себе так и эдак будущий поединок. И сейчас вид его был просто ужасен.
Дамы особенно заметили это.
— Почему литовский посол так переживает? — шептались они между собой, — неужели он думает, что поражение от рыцаря Ордена как-то уронит его престиж? Ни для кого не позор уступить рыцарю Ордена, тем более для этого мальчика... Тем более, надо полагать, благородный барон Ульрих фон Ротенбург оставит его жить...
Загнусили трубы. Все было готово, прибрано, красиво, на месте, как это бывает только у немцев: трубачи, герольды, арена, зрители. И участники.
Дмитрий стоял с монахом и Гаврюхой в своем углу двора. Напротив маячила огромная фигура в железе. Меч у рыцаря тоже был огромный, а вот щит маленький, как игрушка, будто для проформы, будто и не нужен он ему вовсе.
И в эти, главные, может быть, для Дмитрия минуты монах ослаб, ни словом, ни видом своим не смог помочь, подбодрить. Что-то мычал, бормотал — и все. Толковое говорил Гаврюха:
— Видишь, панцирь какой! Оно с одной стороны хорошо — движения сковывает, устанет он быстро, столько железа на себе таскать... Но пробить... Так что бестолку не бей. Вообще не бей. Отмахивайся, отходи, как будто боишься. Он тогда вразмах пойдет. Понимаешь?
— Да!
— Вот как пойдет вразмах, ты его и поймай! На эту мою штучку.
— Да!
— Ну, с Богом!
— С Богом, с Богом, — бубнил монах, и Дмитрий совсем уже собирался выступить на середину двора, как вдруг возле них тенью возникает «черненький», что прислуживал ему в келье:
— Князь, ты должен его убить.
— Ххах! Еще бы! Конечно, должен, иначе он меня!
— Нет! Ты не понял! Если ты победишь, не оставляй его в живых, заклинаю тебя! Иначе ты не доживешь до завтрашнего вечера, — и «черненький» исчезает.
Снова загрохотали трубы. К началу боя. Гаврюха подскакивает:
— Чего он тебе сказал?
— Сказал, что щадить нельзя. Обязательно убить.
— Господи! Этого нам только не хватало!
— А что? Это важно?
— А как же! Ну ладно, черт с ним! Не бери в голову! Вперед!
— Вперед. — Дмитрий как-то весело, совсем не сознавая, что перед тобой вот она — смерть, вышел на середину, встал рядом с этой горой железа, поднял меч, приветствуя Магистра (где он там?) и не долго думая (т. к. сигнал к началу поединка уже прозвучал) шваркнул вдруг без замаха мечом по этому проклятому железу, так что рыцарь не успел отреагировать и как следует отбить. Шлем слетел у него с головы и с мерзким жестяным дребезжанием покатился по камням.
На балконе прошелестело «Ах!» и смешок.
Такое начало сильно меняло дело! Дмитрий уже не мог переключиться — голова открыта!
Поединок уже шел вовсю. Рыцарь остервенело бил и бил. Дмитрий еле успевал уворачиваться и отмахиваться и все смотрел, как зачарованный, на открытую голову противника, когда услышал истошный Гаврюхин крик:
— На голову не смотри!!!
«Действительно! Что это я?! Что мне — делать нечего? Мне по плану надо работать, как Гаврюха наказал». — Дмитрий успокоился, перестал смотреть на обнаженную голову рыцаря и стал старательно отбивать удары.
Удары были, конечно, тяжелы, но ему удавалось пока пускать их вскользь, отступая влево, влево, и в конце концов они обошли по кругу весь двор и вернулись почти на прежнее место, причем Дмитрий не ударил ни разу, он только отбивал и отходил.
Балкон ревел что-то непонятное. Кричал и Гаврюха, и Дмитрий его слышал: