– А вы не знали? Так почему же вы помогли ему?
Вместо ответа Аллин пристально оглядел его и спросил:
– Вы, очевидно, сам Уордмен?
– Да, это я.
– Тогда, полагаю, это ваше, – сказал Аллин и вложил в руку Уордмена окровавленную черную коробку.
Потолок был пуст и бел. Ревелл писал на нем слова, но боль не проходила. Кто-то вошел в комнату и остановился у постели. Ревелл медленно открыл глаза и увидел Уордмена.
– Как вы себя чувствуете, Ревелл?
– Я думал о забвении, – проговорил Ревелл. – О поэме на эту тему.
Он посмотрел на потолок, но тот был пуст.
– Однажды вы просили бумагу и карандаш… Мы решили вам их дать.
Ревелл почувствовал внезапную надежду, затем понял.
– А, – произнес он, – а, вот что.
Уордмен нахмурился.
– В чем дело? Я могу дать вам бумагу и карандаш.
– Если пообещаю не бежать.
– Ну так что же? Вам не уйти; пора уже смириться.
– То есть я не могу выиграть. Но я не проиграю. Это ваша игра, ваши правила, ваше поле. Мне достаточно ничьей.
– Вы все еще думаете, что это игра… Хотите взглянуть, чего вы добились? – Уордмен открыл дверь, дал знак, и в комнату ввели доктора Аллина. – Вы помните этого человека?
– Да, – сказал Ревелл.
– Через час в нем будет черная коробка. Вы довольны?
Вы гордитесь, Ревелл?
– Простите, – взглянув на Аллина, промолвил Ревелл.
Аллин улыбнулся и покачал головой.
– Не надо извиняться. Я тешил себя надеждой, что гласный суд поможет нам избавиться от такого зверства. –
Его улыбка потухла. – Увы, гласности не было…
– Вы двое слеплены из одного теста, – с презрением сказал Уордмен. – Эмоции толпы – вот о чем вы только и можете думать. Ревелл – в своих так называемых поэмах, а вы – в своей речи на суде.
– О, вы произнесли речь? – Ревелл улыбнулся. – Жаль, что я ее не слышал.
– Речь получилась не блестящая, – сказал Аллин. – У
меня не было времени подготовиться. Я не знал, что процесс будет продолжаться всего один день.
– Ну что ж, достаточно, – оборвал Уордмен. – Вы еще наговоритесь за долгие годы.