– А кто волнуется? – с горячностью спросил он. – Может быть, это я волнуюсь?
– Разве я это сказал?
– Так зачем ты говоришь? Поддерживаешь светский разговор?
– Ну, ну, оставь, пожалуйста. Придрался к словам.
Безайс передёрнул плечами.
– Мне это не нравится.
– Ну, хорошо, я про себя говорил. Это я волнуюсь. Теперь ты доволен?
– Вполне, – ответил Безайс.
Самое плохое было не то, что их могли поймать и убить. Гораздо хуже было ждать этого. Большим циркулем был очерчен круг, за которым начиналась жизнь, где люди лежали в окопах, отступали и наступали. Матвеев в детстве знал эту игру: один садился на пол, закрыв глаза, а остальные слегка ударяли его по лбу. Ударяли не сразу, а через несколько минут, – и никто не мог выдержать долго: было невыносимо сидеть с закрытыми глазами и ждать удара. И Матвеев почувствовал себя легче, когда наконец они снова встретили белых.
Был уже полдень; каждую минуту они ждали, что из-за поворота дороги покажется рота солдат в папахах с белыми лентами. На Безайса нахлынула нервная болтливость, и он рассказывал какие-то истории о небывалых и вздорных вещах. Варя казалась спокойной, и Матвеев снова подумал, что у неё нет воображения: «недалёкие люди редко волнуются». Почему он считал её недалёкой и ограниченной –
этого он и сам не знал. Но потом ожидание опасности утомило его, и он впал в какое-то безразличие. Когда издали показалась запряжённая парой коней военная двуколка, он принял это как факт, без всяких размышлений.
– Белые, – сказал Безайс.
– Ага, – ответил он.
Это была походная кухня грязно-зелёного цвета. Над ней тряслась и вздрагивала прокопчённая, расхлябанная труба, высокие колеса по самую ступицу были покрыты старой осенней грязью. Кухня катилась с грохотом, внутри бака, звеня, перекатывался какой-то железный предмет. На передке раскачивался солдат в папахе, и штык за плечами чертил круги при каждом толчке. Он махнул рукой, и Жуканов остановил лошадей.
– Далеко до Жирховки? – спросил солдат.
– Рукой подать, – отозвался Жуканов. – Так все прямиком, прямиком, а потом как доедете до камней, тут дорога пойдёт вправо и влево. Которая вправо идёт дорога, это и есть на Жирховку.
– Сколько вёрст отсюда?
– Думаю, будет не больше пяти.
Солдат потёр ладонью замёрзшие щеки.
– А может быть, – сказал он, – тут меньше осталось?
Может быть, версты три?
– Может быть, и три, – согласился Жуканов. – Кто ж её знает – дорога немеряная. Да, пожалуй, что три версты.
Конечно, три.
Матвеев ждал, что солдат поедет дальше, но он слез с козёл и помахал руками, чтобы согреться.
– Слушай-ка, дядя, – сказал он, – хлеб у тебя есть?
– Есть.
– Дай-ка закусить.
– Да господи! – воскликнул Жуканов. – Пожалуйста, об чем разговор! Сам был на действительной, три года в сапёрном батальоне откачал. Кушайте, будьте здоровы, разве жаль для солдата хлеба? – продолжал он, открывая корзину и доставая завёрнутый в газету хлеб. – Может быть, ветчины хотите? Возьмите уж и ветчины.
– Давай и ветчину, – сказал солдат, беря продукты. –
Может быть, и закурить найдётся?