— Рен здесь, чтобы увидеть тебя, — говорит он, а я хмурюсь, потому что она и так это видит.
Мама улыбается и поднимает голову. Она манит меня к себе, указывая туда, куда она смотрела — на крыши домов, которые ведут к морю, где из-за рассеивающихся дождевых облаков выглядывает солнце.
— Как ты себя чувствуешь?
Она кивает и обнимает меня, а я стараюсь не смотреть на кровавое пятно на ее подушке. Ее волосы и кожа пахнут сиренью, болезнью и домом. Все, что я могу — это не сжимать маму слишком сильно, потому что с напоминанием о вчерашнем откровении нахлынули страх и горе, что все происходит быстрее, чем должно, что я только одолжила одежду мертвецов, даже когда все во мне кричит, что смерть не слишком далеко от наших дверей.
Я чувствую ее позвоночник и ребра через тонкую ночную сорочку.
Я опускаю на нее взгляд и внезапное чувство стыда за то, что иду в Лабиринт, перехватывает мне горло. О чем я думаю? Вот где я должна быть. Я нужна ей здесь, возможно, в последние дни или недели. И все же, я бы все отдала, чтобы тут не находиться.
Я заставляю себя улыбнуться.
— Я пропущу фестиваль и просто останусь с тобой, мам. Селени может идти, а…
— Иди, мы не будем этого делать, — говорит папа позади меня. — Вы с Селени соберетесь и пойдете развлекаться. Мы с мамой прекрасно обойдемся без тебя. Без шума даже счастливее, — он подмигивает. — Мы оба будем здесь, когда ты вернешься.
Не обращая на него внимания, я крепче обнимаю маму и прижимаюсь к ее теплой щеке.
— Чего ты хочешь, мам?
— Я хочу, чтобы ты была храброй, — шепчет она.
— Конечно. Это не…
Ее пальцы находят мою руку и удерживают на месте, в то время как другая рука приподнимается, чтобы поправить шляпу на моей голове. Она прижимается своей щекой к моей, на губах мамы слабая улыбка. Она гладит меня по голове и шепчет:
— Я имею в виду, в Лабиринте.
Каждый мой нерв цепенеет.
— Я слышала вас с Селени наверху, — шепчет она мне на ухо так тихо, что папа не слышит. — И если ты собираешься войти, то сделай это храбро и покажи всему миру, кто ты. А когда закончишь, возвращайся ко мне.
Следующее, что я помню, она отпустила меня, закрыла глаза и опустилась на подушку. Когда я смотрю на отца, он кивает.
— Насладись вечеринкой за нас троих, дорогая.
— Но мама…
Она слабо сжимает мою руку, словно говоря, что она, может, и слаба, но она та, кто родила меня, так что мне лучше повиноваться.
Я медленно считаю шаги до дверей, но идя, жду, пока отпустит горло, а глаза перестанут слезиться. Я вытираю щеки тыльной стороной ладони, расправляю плечи и поворачиваюсь, чтобы подняться на чердак, где ждет Селени.
— Все в порядке? — спрашивает она, плюхаясь на мою кровать.
Я пожимаю плечами и надеваю сухие носки и боты, потому что, если я сделаю что-нибудь еще, например, заговорю, то сотворю какую-нибудь глупость, например, заплачу. Как только обуваюсь, я вытаскиваю вторую пару ботинок для Селени и запихиваю их в плетеный мешок вместе с рубашками, брюками и шапками мертвых парней, которые мы возьмем с собой в лабиринт. Затем я нахожу в ящике коробку с булавками, с помощью которых мама, обычно, делала мне прическу и помогаю пригладить длинные каштановые локоны Селени так, чтобы они выглядели прямыми, или подстриженными как у мальчишки под шляпой. Закончив, я отступаю и оглядываю нас обеих.
Селени наклоняет голову и изучает нас в зеркале, затем подходит к фонарю и снимает часть масляного фитиля.
— Для наших лиц, — говорит она на мой немой вопрос.
Хорошая мысль.
Стараясь не шуметь, чтобы не потревожить родителей, я забираю из подвала письмо, где замечаю, что отец вытащил Леди из клетки. Я отворачиваюсь и, стараясь не думать об этом, засовываю бумагу в карман на случай, если оно понадобится в качестве доказательства… чего? Моего права войти? Быть там? На самом деле, я не знаю, как Холм решает, кому позволено, а кому — нет. Нервный приступ скручивает мой желудок и мне приходится на мгновенье напрячься, чтобы успокоить дыхание. Самое худшее, что они сделают, это вышвырнут тебя, а люди с презрением посмеются. Ты знаешь, как жить и с тем, и с другим.
Глубоко вздохнув, я возвращаюсь наверх, где у дверей меня ждет Селени. Я заглядываю в комнату родителей. Сказать что-нибудь? Но я не знаю, что именно, поэтому просто выхожу из дома с Селени и прохожу по четырем каменным плитам, которые соединяют наш дом с мощеной улицей. Как раз, когда петух издает еще один приглушенный крик.
Глава 12