Замок Холма располагается на самой точке Пинсбери Порт, украшающей собой дальние поместья Высших. Они простираются до самой пристани, заканчивающейся в миле от моря. Нам с Селены открывается вид на дорогу, также на верхушки вековых камней и черепичные крыши, отражающие лучи вечернего солнца, сверкают, как точечные жемчужины, переливаясь над огромными зелеными холмами и изгородями даже самых скрытых домов.
Легенда гласит, что прадед Короля Фрэнсиса, Король Эдмундтон, даровал поместье прадеду Холмса в награду за его магию, что изменила ход Великой Океанической Войны. И хотя взаимоотношения между королевскими отпрысками и потомками Холмса остаются неизвестными, по слухам, во время национального кризиса карета с гербом Короля Фрэнсиса была замечена в Поместье Холма глубокой ночью.
Вдыхая запах влажной земли и листьев, я задумываюсь, что думает Король Френсис об Испытании Лабиринта. Возможно, кто-то из членов семьи посещал его лично.
С пристани доносится дуновение ветерка, направляясь прямиком к реке, пока мы с Селени начинаем наш путь. Как дракон, вдыхающий назад свое пламя, исчезает тонкая пелена дождя и тумана, потихоньку отступая в крошечные уголки Рейна. Прилив соленых брызг, как парфюм, остается на наших волосах и коже. Они несут с собой звуки возбужденных голосов, крики, что становятся громче, и несвязный смех. Оглядываясь вокруг, я понимаю, что даже некоторые из лиц, встретившиеся в пабе, выглядят ярче.
Вскоре склон становится более крутым. Ноги скользят в туфлях, а сырой гравий скрипит под их давлением. Скрип, скрип, скрип — звук был заглушен голосами и криками приближающихся семей, которым явно нравилось изменение в погоде. Вода охлаждала наш пыл, а заходящее солнце было последним шансом, чтобы согреться. Люди, мимо которых мы проходили, приветствовали нас. Их горящие глаза говорили, что хотя правительство не на нашей стороне, то хотя бы погода сопутствует нам. Так же думали многие мальчишки, которых мы отправляем в лабиринт сумасшедшего.
Рядом со мной Селени, сдавленно рассмеявшись, указывает на детей, бегающих взад-вперед. Они пытаются пробраться к реке, пока мамаши зовут их обратно:
— Только недалеко! Мы не отыщем тебя, если тебя съест василиск!
Я смеюсь вместе с ней, но смех выходит пронзительнее обычного. Мои нервы на пределе. Капелька пота стекает по моей спине. Взглядом я ищу Люта, Уилла или Сэма, но на глаза попадаются только родители и дети, чей возраст увеличивается параллельно нашему приближению к старту.
— Походка у тебя девчачья, Рен. Нужно было попрактиковаться вести себя как мужчины.
Разве? Я оглядываюсь посмотреть на ее походку и еле сдерживаю смех. Походка ее была чем-то средним между развратной обезьяной и беременной мышью. Всматриваюсь в мужчин и парней, шагающих рядом с нами. Что же особенного в их походке? После небольшого наблюдения я начинаю шантаж шире, не заботясь о задранных юбках и сильно раскачивающихся бедрах.
Я усмехаюсь и подталкиваю ее локтем, как это делают Уилл и Сэм:
— Похоже?
— Да, так лучше, — она выпрямляет плечи, подняв подбородок совсем как Берилл, когда он шагает с другими парнями, на лице появляется выражение откровенной скуки. Мы обе смеемся над ее попытками. — И все же я думаю, правильнее было переодеться у тебя дома и прийти сюда. Это дало бы нам больше времени на практику.
Я качаю головой, а рядом проносится группа десятилетних хулиганов с моей улицы. Босыми ногами они бегут по камням и кричат, и кричат.
— В этом случае наши шансы быть узнанными лишь возрастут. Сейчас же у них не остается времени на подозрения.
— Я надеюсь, потому если нас узнают, моя мама больше никогда не позволит общаться с тобой. «Это последняя капля, Селени. Рен разрушит всю твою репутацию. Я запрещаю вам видеться», — произносит Селени, подражая голосу моей тети.
Я подавляю еще один смешок частично из-за того, что даже мысль об этом болезненна. Но с другой стороны, выражение тетиного лица будет хорошей платой за страдания.
Кто-то беспрестанно продолжает пинать мою сумку с одеждой, я инстинктивно прижимаю ее к себе. Подождав, пока женщина пройдет мимо, Селени шепчет:
— А теперь серьезно. Что делать, если нас узнают?
— Мы скажем, что пролили что-то на наши платья на фестивале, а так как у нас не было больше одежды, мы позаимствовали ее у людей. — Я снова осматриваю сгущающуюся толпу. Их лица блестят от пота, а шаг замедляется по мере приближения к вершине холма, где находится вход в поместье. — Но, как я уже говорила, нас не узнают, потому что никто не ожидает, что мы так оденемся. Мы просто будем казаться двумя мальчишками в группе из пятидесяти других. Я думаю, что большая проблема запомнить и использовать другие имена.
— Ренфорд, — бормочет она.
— Седжик, — говорю я.
Она кивает.
— Ага, и я надеюсь, что не забуду говорить низким голосом.
— Меня больше волнует, чтобы ты не прижалась к Бериллу и не поцеловала его, когда переоденешься.
Тревога наполняет ее глаза.
— О, Рен, можешь это представить? Бедный Берилл упал бы замертво от удивления.
— После того, как пришел бы в ужас.
Мы обе начинаем хихикать, когда достигаем вершины холма, который на самом деле является горой, и смех превращается во вздохи, когда перед нами возникают высокие живые изгороди и широкий вход, ведущий к поместью мистера Холма.
Мы с Селени проходим эту дорогу уже семнадцать лет, а волнение каждый раз, как в первый. Как бы загадочны и экстравагантны не были мистер Холм и его замок, все же есть причина, по которой очень немногие люди когда-либо добирались до его собственности и возвращались обратно, чтобы рассказать о них. Это — невозможно.