А голос на это:
— Можешь открыть, но оставайся «мертвым», так всего лучше.
Я открыл, но с большим трудом и мало что углядел, такой был усталый. Мать сидела возле моей кровати и спрашивала со слезами:
— Как ты себя чувствуешь? Лучше?
И тот голос:
— Скажи только, что ты «мертвый».
И я выговорил, тихо и очень устало:
— Я, мама? Вы разве не видите, что я мертвый?
Тут вошел и отец.
И голос тут же сказал:
— Не пугайся, теперь он уже ничего не может тебе сделать, потому что ты — «мертвый», «тебе пришел конец», и «ты не сумеешь встать больше», и только глаза у тебя открыты. Он уже не может тебя обидеть.
Отец подошел к моей кровати и спросил:
— Ну, тебе получше?
И я ответил:
— Я мертвый, мне пришел конец, у меня только глаза открыты.
Я увидел, что отец хочет взять мою руку. Сперва я хотел отдернуть свою, потому что боялся, но голос снова меня обнадежил:
— Пусть его, я тебе сказал, он уже не может тебя обидеть, ты «мертвый».
И я позволил взять себя за руку и сказал:
— Я мертвый, и никто не может обидеть меня больше.
Отец на это:
— Да мы и не думаем тебя обижать! И ты не мертвый, ты только был в обмороке, и очень коротко.
Я взглянул на него; и подумал: не хочет признаться, что сделал это со мною и вот почему я мертвый!
Взглянул и на мать, которая не сводила с меня глаз.
И подумал: «Она знает, что сделал со мною отец? Или она тоже не хочет об этом знать, потому что не хочет „никаких новых волнений“? Спросить у нее?»
Но голос сказал так:
— Все можешь сказать, только об одном не говори, о том, что сделал с тобою твой отец, потому что тогда твоя мать решит, что ты «помешанный», по-иному говоря, больной. И отец снова начнет зорко за тобой следить. Это будет очень скверно. В точности так же скверно, как то, что уже было однажды. Лучше будь мертвым, за этим ни отец, ни мать следить не станут.
Я промолчал.
Мой отец продолжал:
— Конечно, в обмороке, но от шалостей и проказ! — И он улыбнулся и потрепал меня по руке. — Но теперь, даст Бог, поправишься. — И опять взял мою руку: нет ли жара?
Мать озабоченно обратилась к отцу: