— Ладно, Лиди, — отвечала моя мать, — у нас этого нет. Но как-нибудь устроится.
— Жаль, — сказала Лиди, — жаль, что вы не католики. Тогда можно бы.
Мать покраснела.
— Не говорите глупости! Не знаете разве, что такие вещи в нашем доме говорить нельзя? Вы же давно у нас служите!
— Эх, беда! — сказала Лиди. — Ну, да я ничего не сказала!
И вышла.
Мать сказала ей вслед:
— Только этой дуры мне здесь не хватало!
Олгушка выбежала и тут же возвратилась.
— Отец уже пришел!
Мать взглянула на меня:
— Тогда ступай немедленно в кухню. Здесь для тебя нет больше места.
Я вышел без единого слова и сел за кухонный стол.
Я чувствовал большую усталость и всё больший жар. Из того, что я услышал от матери, многое осталось у меня в голове. Но я не хотел на этом задерживаться.
Глядя, как Лиди вносит блюда, я думал: Так, так. Теперь уж, по крайней мере, всё так, как я всегда думал. Я уже не настоящий их ребенок.
Как никогда им и не был.
Хорошо.
И по-другому пусть и не будет больше. Пусть они больше не захотят меня видеть!
Ладно. Наконец-то они меня выгонят.
Сам бы я все-таки не решился уйти. А теперь так и получится!
А до тех пор буду всегда есть тут. Вместе с Лиди. Пока не выгонят.
В четвертый класс я все равно не перейду, потому что если они не отдадут меня в ученье к мастеровому, я сам уйду тогда.
Скорее бы стемнело, чтобы я мог всё обдумать!
Лиди вынесла мне еду, но я почти и не притронулся, не хотелось. Потом сразу ушел в гостиную, дожидаться темноты. И всё обдумать.
Олгушка принесла мою постель.
— Ну, вот чем это кончилось, — повторила она.
Я сердито повернулся к ней:
— Тебе я тоже все выложу, не бойся! Не только им.
Она тоже рассердилась, повернулась ко мне:
— И ты не бойся, тебе еще покажут, где раки зимуют. В школу ты больше ходить не будешь. Пойдешь в ученье к мастеровому!