— Не станешь? Не станешь?
Он втолкнул меня в угол за печкой.
— Я тебе голову проломлю! — крикнул он.
— Проломите, — проворчал я, — проломите на здоровье, другим не стану!
Я уже не чувствовал ударов. И только твердил назло:
— Попусту бьете, попусту бьете, попусту бьете. Все равно я прав, все равно другим не стану, все равно я прав.
Мать плакала.
— Оставь, отец, — сказала она наконец, — оставь, и правда попусту. Только себя губишь.
Отец перестал меня бить, но я все бормотал свое. Просто назло:
— Именно попусту, именно я прав. Нет Бога. И вы сами знаете, что нет. Только врете.
Отец снова поднял кулак:
— Ты замолчишь или нет?
Мать умоляла его:
— Пусть говорит, он помешался! Пусть его, отец! Ты же видишь, он не в своем уме. Пойдем. Пойдем.
Она взяла отца под руку, он был бледен, как полотно, и они вошли в комнату.
Но я вошел следом, продолжая бормотать:
— Именно так, Бога нет, и вы сами не верите, что есть. Но от этого вы живете. И потому хотите, чтобы и я притворялся. И потому, что я не хочу притворяться, бьете меня. Но — попусту, потому что я всем буду говорить, что нет его и что вы сами не верите. Потому что если бы вы сами верили в Бога, вы бы меня не били, ни теперь, ни в другой раз. Потому что про это тоже сказано в Десяти заповедях. Но вы только в храме проповедуете «бескорыстие», Десять заповедей и Бога. А между тем бьете меня, потому что я это знаю и говорю. И прямо сейчас буду всем говорить про вас всё. Прямо сейчас!
Отец опять бросился на меня.
Мать хотела его удержать.
— Отец, — закричала она, — ты его убьешь!
Отец не дал себя остановить.
— По крайней мере, — закричал он, — с этим будет покончено!
Он швырнул меня на пол и стал топтать ногами.
Я уже не смел шевельнуться. Только думал: ну, пусть убьет, пусть он меня убьет. Вот настоящий священник. Вот он какой, настоящий священник!
Он начал меня душить.
— Ты умрешь от моей руки, — прохрипел он, — я тебя удавлю…
Я уже не мог произнести ни слова, когда мать кинулась между нами.
— Нет, отец, — закричала она, — не марай свою совесть! не марай совесть! — В ответ отец разжал руки. А мать кричала: — Бог накажет его. Намного больше, чем могли бы мы. Ты только положись на него. На Бога. Он знает, что мы всегда хотели ему только добра. Он знает, сколько мы из-за него выстрадали. Он накажет. Зачем нам марать свою совесть!
Я обернулся к матери, задыхаясь:
— И у вас тоже нет права говорить про Бога. Вы тоже ничего не делали «бескорыстно». Вы тоже никогда не любили меня «бескорыстно». И никого другого. Вы любите только красивую одежду. И еще гордость «положением» отца. Больше ничего. И хотите только одного — чтобы я слушался отца. И был такой же, как вы оба. И если Бог был бы, он, первым делом, наказал бы вас обоих, так, как вы наказываете меня. Потому что я плохой, но я этого не отрицаю, а вы оба еще хуже и отрицаете, хотя отец — священник, а вы жена священника. Значит, если бы этот Бог был, он бы уже давным-давно вас обоих больно наказал и еще запретил бы: ты не смей проповедовать от моего имени. Но этого Бога нет. А вы оба лгуны и злые.