Я не шевелился.
— Оставь меня, — сказал я.
— Мне не жалко, — сказала она, — по мне, так лежите себе хоть до вечера, только пустите подобрать ковер.
Она вытянула ковер из-под меня.
— Да, — сказала она, — я всегда говорила, что вы настоящий бесенок.
И тише, усмехаясь про себя:
— Но вашему отцу вы хорошо сказали, это правда. Вы и ваш отец! Два сапога пара. Настоящие безбожники. Я всегда это знала.
Я ждал, что мать сейчас позовет: «Ступай в храм с Эрнушко».
Но она не позвала.
Я видел, как Эрнушко ушел в храм один.
Я подумал: ну, конечно, они не пускают меня в храм, боятся, что я стану всем рассказывать, как обещал.
Начало темнеть. Пусть будет темно, подумал я, как можно темнее.
И пусть никогда не будет светло.
Ведь так или иначе, а всему конец.
Тут немедленно стал свет. Вошла моя мать, зажгла электричество и принялась накрывать на стол к ужину.
Она заговорила плаксиво, мягко:
— Ты знаешь, что ты наделал?
Я подумал: зачем мне ей отвечать? Я устал, и теперь она и так знает, что я про них думаю. Так или иначе, а всему конец.
Она расставляла холодные тарелки, одна рядом с другой, а я чувствовал, что голова и все тело так и горят от побоев.
Мать начала снова:
— Я всегда говорила, что ты не в своем уме, и по-другому не могу объяснить себе то, что ты наделал.
Я молчал.
Олгушка подавала матери вещи с подноса, а та расставляла и раскладывала по столу, сейчас — поджаренные булочки для отца, потом вино и минеральную воду.
И продолжала:
— Как видно, ты хочешь, чтобы отец умер от волнений. Или чтобы он по твоей милости впал в грех и убил тебя. Чего ты хочешь? С тех пор, как ты родился, вся наша жизнь из-за тебя одно волнение.
Теперь она клала по местам столовые приборы.
— Я серьезно говорю: иногда я думаю, что ты вовсе и не наш ребенок. Что тебя занес к нам какой-то злой дух. Нам на погибель.
Она остановилась и воскликнула:
— Чтобы ребенок так говорил с родным отцом и родной матерью!
И еще громче: