И он захлопнул дверь.
Потом встал передо мною с угрожающим видом:
— Что ты ему сказал там, наверху?
Я ответил угрюмо:
— Чтобы он меня не выдавал.
— А что ты ему говорил в школе?
— Только спросил, где Бог. И почему он не являлся нам тоже.
— Значит, — сказал он, — я был прав, что ты уже и в школе нагличал.
Я упорно защищался:
— Я не знал, что это наглость.
— Ах вот как! Не знал, что сыну священника не позволено задавать в школе такие вопросы? Позволено или не позволено? Не знаешь? Ты смеешь уверять, будто не знаешь?
Тут мать все-таки вошла. А отец продолжал:
— Где Бог? И почему он не является? Это что, твое дело? Ну, я тебе покажу!
И повернулся к матери.
Мать заломила руки.
— Ты хочешь поставить твоего отца в совершенно невозможное положение? Ты не думаешь о том, что скажут люди, когда узнают? Узнают, что наш сын, сын священнослужителя, спрашивает такие вещи? Ты не боишься, что дети всё расскажут дома? Хочешь покрыть нас стыдом, позором? Хочешь лишить нас куска хлеба? Хочешь погубить всю нашу жизнь? Тогда уж лучше, чтоб отец убил тебя своими руками! Я сама это скажу!
С этими ее словами мой отец накинулся на меня и принялся бить.
— Он губит нашу жизнь, — голосила мать, — губит! Что еще нас ждет по его милости?
— Я его обломаю, — кричал отец, — я заберу его из школы, и он будет учиться дома, под моим началом.
Мать возразила испуганно:
— Да ведь он не захочет учиться.
— Тогда отдам его в ученье к мастеровому. Там он научится, что такое жизнь и где Бог.
Мать снова испугалась:
— Я не перенесу такого позора, чтобы мой сын стал учеником у мастерового.
— Тогда, — закричал на меня отец, — я запру его дома и буду бить до последнего издыхания. Но пока он живет под моим кровом, он на нас позора не навлечет!
На это мать снова подала голос:
— Чем такой, как есть, — так уж лучше, чтоб его вообще не было.
Этого я уже стерпеть не мог — и сказал:
— Так убейте меня! Потому что я все равно другим не стану!
Отец снова набросился на меня.