Книга благочестивых речений и добрых деяний нашего святого короля Людовика: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

И вот я решил, что ни за что не допущу гибели Иерусалимского королевства, которое я прибыл сохранить и поддержать; так что мое решение таково, что в настоящий момент я остаюсь. Еще я обращаюсь к вам, знатные люди, здесь присутствующие, и ко всем прочим рыцарям, пожелающим остаться со мной, чтобы вы смело пришли поговорить со мной; и я дам вам столько, что меня не будут винить, если вы не захотите остаться, но вина ляжет на вас». Много было тех, кто, услыхав эту речь, был ошеломлен; и многие плакали.

Говорили, что король приказал своим братьям возвратиться во Францию. Не знаю, было ли это по их просьбе или по королевской воле. Слова короля о том, что он остается, были сказаны перед праздником святого Иоанна. А в день святого Иакова[307], к которому я некогда совершил паломничество[308] и который сделал мне много добра, король вернулся к себе после мессы и призвал свой совет, из тех, кто остался с ним, а именно: монсеньора Пьера, камергера[309], вернейшего и честнейшего человека из всех, кого я когда-либо видел в королевском дворце, монсеньора Жоффруа де Саржина, доброго рыцаря и достойного человека; монсеньора Жиля Ле Брена, доброго рыцаря и мудрого человека, которому король пожаловал должность коннетабля Франции после смерти достойного мужа монсеньора Эмбера де Боже[310].

Король заговорил с ними громко, как человек гневающийся: «Сеньоры, уже миновал месяц, как стало известно, что я остаюсь, а я еще не слышал вестей, что вы мне наняли каких-либо рыцарей». «Сир, — ответили они, — мы никак не могли этого сделать; ибо каждый требует так много, желая вернуться в свою страну, что мы не решаемся дать им столько, сколько они запрашивают». «А кого, — спросил король, вы отыщете дешевле?» «А вот, сир, — сказали они, — сенешала Шампани; но мы не осмелились бы дать ему столько, сколько он требует».

В тот момент я находился в королевских покоях и услыхал эти слова. Тогда король сказал: «Позовите ко мне сенешала». Я подошел и опустился перед ним на колени; и он усадил меня и сказал мне так: «Сенешал, вы знаете, что я вас всегда очень любил; а мои люди говорят, что находят вас дерзким; как это понимать?» «Сир, я тут ничего не могу поделать; ведь вам известно, что я был взят в плен на реке, и у меня не осталось ничего, я всего лишился». И он спросил меня, сколько я просил. И я ему ответил, что просил две тысячи ливров до Пасхи, в два приема за год.

«Так скажите же мне, — продолжал он, — вы наняли кого-нибудь из рыцарей?» И я ответил: «Да, монсеньора Пьера де Понмолена, и еще двоих, каждый из них просил четыреста ливров до Пасхи». И он посчитал на пальцах. «Значит, ваши новые рыцари, — сказал он, — вам обойдутся в тысяча двести ливров». «Посмотрите же, сир, — добавил я, — нужно ли мне восемьсот ливров, дабы обзавестись конем, вооружением и дабы кормить своих рыцарей; ведь не хотите же вы, чтобы мы питались у вас». Тогда он сказал своим людям: «В самом деле, я вовсе не вижу здесь излишка; и я вас оставляю» — обратился он ко мне.

После этих событий братья короля и прочие знатные люди в Акре подготовили свои корабли. Перед отплытием из Акры[311] граф де Пуатье позаимствовал у тех, кто возвращался во Францию, драгоценности и одарил нас, остававшихся, хорошо и щедро. Оба брата меня просили, чтобы я оберегал короля; и говорили мне, что с ним не остается никого, на кого бы они так рассчитывали. Когда граф Анжуйский увидел, что ему пора садиться на свой корабль, он выказал такую скорбь, что все этим были поражены; и однако же он отплыл во Францию[312].

В скором времени после того, как королевские братья отбыли из Акры, к королю приехали послы императора Фридриха и привезли ему верительные грамоты, и сказали королю, что император послал их, дабы нас освободить. Они показали ему послание, которое император отправил умершему султану (о чем император не знал); и император просил султана, чтоб он проявил доверие к посланным освободить короля. Многие люди говорили, что для нас было бы опасно, если бы послы нашли нас в плену; ибо полагали, что император отправил посланников скорее чтобы задержать нас, нежели освободить. Послы же нас застали на свободе; тогда они уехали[313].

Пока король пребывал в Акре, султан Дамаска направил к нему послов и очень жаловался на эмиров Египта, что убили султана, его двоюродного брата[314]; и пообещал королю, что ежели тот пожелает ему помочь, он освободит ему королевство Иерусалимское, что находилось в его руках[315]. Король решил, что даст ответ султану Дамаска через своих собственных послов, которых он к нему и отправил. С послами, что отбыли туда, поехал брат Ив Бретонский, из ордена братьев-проповедников, который знал сарацинский язык.

По пути из своего жилища во дворец султана брат Ив увидал старуху, которая переходила улицу и несла в правой руке миску, где горел огонь, а в левой — склянку с водой. Брат Ив спросил ее: «Что ты хочешь с этим делать?» Она ответила ему, что хочет огнем сжечь рай, а водой погасить ад, чтобы их никогда не было. И он спросил ее: «Зачем ты хочешь это сделать?» «Потому что я не желаю, чтобы кто бы то ни было творил когда-либо добро ради награды в раю или страха перед адом; но лишь дабы снискать любовь Господа, которая столь велика, что может нам дать все блага!»

Тогда в Дамаск отправился и начальник королевского арсенала[316] Жан л'Эрмин, чтобы купить рога и клея для изготовления арбалетов; и он повстречал очень старого человека, сидящего на дамасском базаре. Этот человек подозвал его и спросил, христианин ли он; и тот ему ответил, что да. И старик сказал ему: «Вы, христиане, должно быть сильно ненавидите друг друга; когда-то я видел, как король Бодуэн Иерусалимский, который был прокаженным, одолел Саладина; а у него ведь было только три сотни воинов, у Саладина же три тысячи[317]; сейчас же ваши грехи довели вас до того, что мы ловим вас в полях, как животных».

И Жан л'Эрмин ответил, что ему лучше помолчать о грехах христиан, ибо сарацины одолеваемы гораздо более великими грехами! А сарацин сказал, что его слова безрассудны. И Жан спросил, почему. И тот ответил, что скажет ему это, но прежде задаст вопрос. И сарацин спросил его, есть ли у него ребенок. И Жан ему ответил: «Да, сын». И сарацин спросил его, что его огорчит больше, если получит пощечину от него или от своего сына. И Жан ему ответил, что был бы больше разгневан на своего сына, если бы он его ударил, нежели на сарацина.

«Так вот, я тебе отвечу, — сказал сарацин: вы все, христиане, сыновья Господа, и по имени Христа зоветесь христианами; и он оказал вам милость, послав учителей, чтобы вы знали, когда творите добро, а когда зло. Посему Бог больше недоволен вашим малым грехом, чем нашим большим; ведь мы ничего не ведаем, и слепы настолько, что считаем себя свободными от всех грехов, если успеем омыться в воде до того, как помереть, ибо Магомет говорит нам, что при смерти мы обретаем спасение водой».

Когда я возвращался из-за моря и ехал в Париж, со мной был Жан л'Эрмин. Пока мы обедали в палатке, толпа бедных людей выпрашивала у нас милостыню Христа ради и очень шумела. Один из наших людей, бывших там, распорядился и сказал слуге: «Встань и прогони вон этих нищих».

«Ах! — сказал Жан л'Эрмин, — вы очень дурно поступаете, ибо если бы сейчас король Франции прислал нам через своих посыльных каждому по сто марок[318] серебра, мы бы их не прогнали прочь; а вы изгнали этих посланцев, кои вам предлагают даровать все, чем только можно наградить: ведь они просят вас подать Господа ради, то есть подать им из вашего добра, а они вам даруют Бога. И Господь своими устами сказал, что они властны оделить нас за него; и святые говорят, что бедные могут примирить нас с ним, ибо подобно тому, как вода гасит огонь, милостыня снимает грех. Так никогда не прогоняйте нищих, — сказал Жан, — но подайте им, и Господь воздаст вам».

В то время, как король был в Акре, к нему прибыли послы Старца горы. Возвратившись с мессы, он пригласил их к себе. Король усадил их таким образом, что рядом с ним оказался хорошо и красиво одетый эмир; за эмиром сидел слуга в добром снаряжении, державший в руке три кинжала, из которых один входил в рукоять другого; это затем, что если бы эмиру было отказано в его просьбе, он дал бы королю эти три кинжала, бросая вызов. Позади того, кто держал три кинжала, сидел другой, у кого на руку была намотана тонкая ткань, которую он также подал бы королю в качестве савана, ежели он откажет в просьбе Старцу горы.

Король попросил эмира высказать свои желания; и эмир ему подал верительные грамоты и сказал так: «Мой господин посылает меня спросить, знаете ли вы его». И король ответил, что совсем не знаком с ним, ибо никогда его не видал; но много слышал о нем. «А раз вы слышали о моем господине, — сказал эмир, — то я очень удивлен, что вы не прислали ему дары, какие посылают другу, и как это делают каждый год германский император, король Венгрии, султан Вавилона и другие; ибо они знают, что смогут прожить ровно столько, сколько будет угодно моему господину.

А если вам не угодно это делать, велите уплатить дань госпитальерам или тамплиерам, которую Старец им должен, и он сочтет себя удовлетворенным». Он платил дань тамплиерам и госпитальерам, так как они нисколько не боялись ассассинов, ибо Старец горы ничего не достиг бы тем, что приказал бы убить магистра тамплиеров или госпитальеров; так как хорошо знал, что если велит убить одного из них, его место тотчас же займет другой, столь же сильный. А посему он не хотел терять ассассинов там, где ничего не выиграет. Король ответил эмиру, что вернется после обеда.

Когда эмир возвратился, он увидел короля, сидевшего так, что с одной стороны от него был магистр ордена госпитальеров, а с другой — тамплиеров. Тогда король велел ему повторить то, что он сказал утром; и эмир отвечал, что не намерен это повторять, разве что перед теми, кто был утром с королем. Тут оба магистра ему сказали: «Мы вам приказываем говорить». И он им ответил, что повторит, раз они ему приказывают. Тогда оба магистра велели ему сказать по-сарацински, чтобы он пришел на следующий день поговорить с ними к госпитальерам, и он так и поступил.

Здесь оба магистра велели ему сказать, что его господин слишком дерзок, коль осмелился передать королю такие грубые слова; и они велели ему сообщить, что если бы не честь короля, к которому они направлены послами, они бы приказали их утопить в зловонном море Акры, несмотря на их господина. «И мы вам приказываем отправиться обратно к своему сеньору и через две недели возвратиться назад и доставить королю от вашего господина такие послания и драгоценности, какие король счел бы удовлетворительными и остался бы вами доволен».

Через две недели послы Старца возвратились в Акру и привезли королю сорочку Старца и передали от него королю, что это знак того, что Старец, подобно сорочке, которая ближе любой другой одежды к телу, желает держать короля ближе всех прочих государей к себе в своей любви. И Старец прислал ему свой золотой перстень, очень тонкой работы, на котором было начертано его имя; и передал королю, что своим перстнем сочетается с ним, ибо желает, чтобы отныне и впредь они составляли единое целое.

Среди различных ценностей, присланных Старцем королю, были искусно сделанный хрустальный слон, одно животное, называемое жирафом, тоже из хрусталя, хрустальные яблоки разных сортов, настольные игры и шахматы; и все эти вещи были усыпаны цветами амбры, вделанной в хрусталь посредством красивых виньеток чистого золота тонкой работы. И знайте, что едва послы открыли ларцы, где лежали эти вещи, как вся комната наполнилась благоуханием, так сильно они пахли.

Король отправил к Старцу своих послов и передал ему множество драгоценностей, ткани экарлата, золотые кубки и серебряную сбрую; и с послами он направил брата Ива Бретонского, знавшего сарацинский язык. И брат Ив узнал, что Старец не верует в Магомета, а верит в закон Али, приходившегося Магомету дядей.

Этот Али возвысил Магомета до себя; и когда Магомет стал господином народа, он презрел своего дядю и отдалился от него. Увидав это, Али привлек сколько смог народа на свою сторону и наставил его в вере, отличной от той, которую проповедовал Магомет: отчего поныне ведется, что все верующие в закон Али говорят, что верующие в закон Магомета — нечестивцы; и так же все верующие в закон Магомета, считают верующих в закон Али неверными.

Один из догматов веры Али гласит, что если человек, выполняя приказ своего сеньора, погибает, его душа переходит в тело, более счастливое, нежели то, в котором она была раньше; и поэтому ассассины легко принимают смерть по приказанию их господина, ибо верят, что будут счастливее, чем прежде, когда умрут.

Другой догмат заключается в том, что они верят, будто никто не может помереть раньше того дня, который ему определен; но никто не может быть уверен, когда умрет, ибо Господь властен продлить или укоротить наши жизни. И в этот догмат верят и бедуины; и оттого, отправляясь на войну, не желают надевать доспехи, так как считают, что этим нарушили бы предписание их закона. И когда они проклинают своих детей, то говорят им: «Будь проклят как франк, надевающий доспехи из страха смерти».

У изголовья постели Старца отец Ив нашел книгу, где были записаны слова, кои Господь наш изрек святому Петру, когда был на земле. И брат Ив сказал ему: «Ах! Бога ради, сир, читайте почаще эту книгу, потому что это предобрые слова». И тот ответил, что так и делает: «Ибо я очень люблю монсеньора святого Петра; ведь в начале мира душа Авеля, когда он был убит, вошла в тело Ноя; а когда помер Ной, она вселилась в тело Авраама, а после его смерти перешла в тело святого Петра, когда на землю пришел Бог».

Когда брат Ив услышал это, он стал убеждать, что его вера не истинная и долго наставлял его добрыми словами, но тот не захотел ему внять. И возвратившись к нам, брат Ив рассказал об этом королю.

Когда Старец отправлялся верхом, перед ним скакал глашатай, неся в руках датскую секиру на длинном древке, целиком покрытом серебром и утыканном кинжалами, и кричал: «Дорогу тому, кто в своих руках держит смерть королей».

Я позабыл сообщить вам ответ, данный королем султану Дамаска, и был он таков: король не собирается идти к нему на помощь до тех пор, пока не узнает, восстановят ли эмиры Египта нарушенное ими перемирие; и для этого он к ним отправит послов; а если они не пожелают возобновить перемирие, ими прерванное, он охотно поможет отомстить за его двоюродного брата, султана Вавилона, убитого эмирами[319].

Во время пребывания в Акре король послал в Египет монсеньора Жана де Валансьена, который потребовал от эмиров возместить ущерб и извиниться за оскорбления, нанесенные ими королю. И те ему ответили, что сделают это весьма охотно, лишь бы король пожелал присоединиться к ним против султана Дамаска. Монсеньор Жан де Валансьен их сильно укорял за великие убытки, причиненные ими королю, о которых я рассказал выше; и он им посоветовал, что лучше всего смягчить сердце короля по отношению к ним, если вернуть ему всех рыцарей, коих они держали в плену. И они так и поступили; более того, они ему отослали останки графа де Бриенна, дабы предать их погребению в освященной земле[320].

[307] 25 июля 1250 г.

[308] Вероятно, Жуанвиль имеет в виду свое путешествие к гробнице Св. Иакова в испанский город Кампостелу, бывший одним из признанных центров средневекового паломничества.

[309] Пьер де Виллебеон, один из приближенных советников Людовика IX, умер во время крестового похода на Тунис.

[310] Эмбер де Боже умер в 1250 г.

[311] 10 августа 1250 г.

[312] Вместе с братьями короля уехали приближенные Людовика Симон де Нель и Эрар де Валери. Людовик передал с уезжающими послание к прелатам, баронам, рыцарям, горожанам и прочим жителям Французского королевства: в нем он сообщал о перемирии, заключенном на десять лет с египтянами, и объяснял, что нарушение мамлюками условий этого соглашения вынудило его отказаться от решения вернуться из Святой земли. Он остается, писал король, чтобы добиться освобождения пленников из Египта и восстановить оборонительные укрепления городов и замков Святой земли.

[313] Фридриху II не доверяли из-за его дружеских отношений с мусульманами.

[314] Аль Назир аль-Юсуф, эмир Алеппо, после убийства в 1250 г. Туран-шаха стал султаном Дамаска.

[315] После убийства Туран-шаха мусульманский Ближний Восток снова оказался в состоянии политического раскола: если раньше им управляли представители династии Аййубидов, потомки султана Саладина, то теперь Египет стал мамлюкским. Аййубиды, старавшиеся вернуть себе контроль над Египтом, 2 февраля 1251 г. были наголову разбиты мамлюками в битве при Аббазе. И та и другая сторона принялись искать союза с Людовиком IX.

[316] В тексте — artilleur. Аль-Назир разрешил посланцам короля Людовика закупить снаряжение и материалы в Дамаске в надежде привлечь крестоносцев на свою сторону.

[317] Речь идет о битве при Монжизаре (25 ноября 1177 г.), в которой молодой иерусалимский король Балдуин (Бодуэн) IV (1174–1185), в детстве заболевший проказой, застал врасплох и наголову разгромил численно превосходившее войско египетского султана Саладина.

[318] Единица веса, чаще всего использовалась для драгоценных металлов. Во Франции известна с середины IX в. В разных областях была своя марка. Так турская марка равнялась 244,75 гр.

[319] См. § 444. Среди прочих соображений, мешавших Людовику принять предложение дамасского султана, было опасение за судьбу христиан, находившихся у египтян.

[320] Готье IV, граф де Бриенн, см. § 527–538.