Тополь цветет: Повести и рассказы: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Вспомнилась очкастенькая, отказавшаяся сниматься.

— Ну и дурища, — сказал он вслух, исполняясь уважением к своей жене. — Дерзать надо! А то не поспеешь за ними…

Цивилизация — она оперативности требует, характера… — продолжал он разговор с оставшимися в Редькине, а возможно, и с кем-то другим: — Я вам скажу, мужики: небывалое происходит в сельском хозяйстве!.. Что-то сметает, а что и новое утверждает… Тут уж не распускай слюней! Вон Татьяна — никакого бога не признает, бежит на ферму, отдается, можно сказать… А почему бежит?.. А там гудит все!.. И мужиков уйма, — приняла его мысль неожиданный оборот.

«Взяла моду ругаться, — уже про себя думал он неодобрительно, — и правда, поди, знаменитость. Ну, выпил твое красное, выпил… Но ведь я не Юрка! Это ты можешь на Юрку лезть!.. Вон там, как на гору взойти, встрела Марфа Алевтину с ландышами. И пошла катавасия, передряга эта… Ну что, если и спит с нею? А он вот такой. Да… Может — полюбил ее. Али пожалел?..»

подхватил он хвост песни, звучавшей в нем, пропел встречу ветру, но тут же, осердясь за назойливость, оборвал…

— А-а, — проговорил он вдруг и выругался, — а про себя ничего не помнишь? Как в санях-то, в розвальнях-то, с Бокановым?

Степан сам выносил тулуп, когда поехали на мельницу — он-то очень ясно помнил. После войны плохо было с хлебом, зерно вертели в ступах — высокая деревянная ступа стояла на мосту, и пест в ней на пружине ходил. А то ездили на мельницу за двенадцать километров. Боканов и сговорил ее тогда. Целый день ездили. Вечером Степан вышел на лай собаки, а собака уже и лаять перестала, повизгивала довольно. Глядит — а за крыльцом лошадь, и занесло ее снегом уже, хотел сбежать с крыльца, да вдруг ударило по сердцу: тулуп шевелился, ворочался… Эх, как спрыгнул он, не помня себя от ярости… Безрукий — тот убежал, на другой день Юрка шапку его у собаки в будке нашел, Степан все же задел по шапке. А она-то, Танюшка, все ползком, падала и ползла, падала и ползла. Он догнал, надавал по бокам.

Потом показывала синяки, плакала, говорила — чует, ребро треснуло, хотела к медичке идти, да детей пожалела — ведь взяли бы его… Прощения просила. «Сама не знаю, зачем поддалася, он все говорил „выручи“ — они с Иришкой-то месяц, как поругались».

— А-а, пожалела? — взревел он, задыхаясь в знобящей измороси. — Жалельщица какая, выручательница. А Юрка, может, тоже жале-ет?

Он вдруг вспомнил, как когда-то она прижималась к нему, скидывая рубашку, удивляя непотребной, казалось, смелостью ласки. И часто днем, не понимая, зачем женился на ней, ночью знал, что только так и мог жить. Потом эта непотребность сама собою кончилась, и, желая порой ее, он стыдился и довольствовался покорностью усталой, замученной работой и семьей женщины. Сейчас, вспоминая тот крутившийся в розвальнях тулуп, он запоздало рычал: «Знаю я тебя, сука, какая ты жалостливая…»

Редкие машины обгоняли Степана, вырывая из ночи черно блестевшую, обледенелую полосу. Впереди над лесом занималось мутное зарево, как от месяца.

Отрезвляюще пришло понимание, что с тех самых пор и кончилась дружба их с Бокановым. Никто не знал. Ирка не знала. «Татьяна зря словечка не бросит. Татьяна — баба умная… Но-но! — поднял палец Степан. — Я, может, и Серегу приваживал — знал, не польстится. Да и ей он не нужен. Насколько моложе-то…»

И вдруг подумал, что настолько же, насколько Юрка моложе Алевтины. И вдруг — уж ни на что не похоже! — почудилось, что в Алевтине и Татьяне живет нечто совсем одинаковое. И что-то страшное и тоскливое стало хватать его грудь. Он скользил все больше и больше. Волчок забегал наперед, путался под ногами, Степан ругался, правил к середине, а его сбрасывало на сторону. А в ушах звенело, свистело — не продышать.

Откуда взялся радужный круг, ударивший по глазам, Степан не понял, дернулся, рванул в сторону. А круг плясал, набухал белым светом, разрастаясь в прожектор, целясь, точно хватал самолет в ночном небе во время бомбежки. Холодом окатило живот, дикий визг Волчка прошил грудь… — это было последнее, что Степан осознал.

Ее первую высадил из «Кубани» рыжий редькинский шофер. У Митьки Пыркина «Кубань» отняли две недели назад — он теперь ездил на грузовой машине, возил что придется. А рыжий чуть было не провез дальше, в Центральную усадьбу. «Покатаемся, говорит, на обратном пути свалю у Холстов».

«Он свалит, с него станется», — с лихорадочной веселостью, которая захватила в полдень, думала Татьяна, сходя на тропку. Глаза у рыжего зеленые, лукавые, голова мелко кудрявая, как у барана. И откуда взялся такой — пришел в Центральную, попросился на работу — из Сибири, дескать, приехал. А поселился в Редькине у старухи Дьячковой. «Я, говорит, только рыжих уважаю. Особая нация. Рыжий в человеческом отношении все равно что красный. А знаешь Красную площадь? Ее еще в далекую старину так назвали. „Самая красивая“ — значит. Красная площадь, красная девка. Вот и мы с тобой красные. А ты думаешь, почему тебя выбрали по телевиденью показывать? По цветному — самое то будет…»

И на ферме, и в Редькине, и в автобусе все только и говорили, как скотный снимали, а потом трактористов в балочке березовой, кто как растерялся, а кто выступал точно артист. Из нее артистки не получилось, сама знала, но было такое настроение, что после дневной дойки с фермы не хотелось уходить, хотя напарница ее («Эта Алюшка!») тоже крутилась там («Показывала себя, будто ее одну снимали. Да шут-то с ней совсем»).

С полдня потеплело, мелкий, тонкий — не то снег, не то дождь — расплавил вчерашний снег. Трава под лиственницами у «Алюшкиного» дома оказалась посыпана желтым песочком. Татьяна удивилась, приблизилась.

Не песок, а мягкая, как пух, хвоя ярко светилась вдоль палисада. Лиственницы были унизаны узелочками и шишечками, со сверкавшими каплями, точно елки игрушками — ровные, нарядные, стояли они, и дубок поодаль, а на нем зубчатые, словно пряники, коричневые листья, — никогда его прежде не замечала. В памяти возникла рыжая веселая голова, Татьяна засмеялась, остановилась. Давно здесь не останавливалась. Держась за ограду, оглядела палисадник.

Алевтины дома не было, Женька уехала — коричневый, в красноту, с белыми наличниками, дом стоял строгий, но довольный, обласканный. Кустов много, насажены новые цветы — флоксы или пионы, стебельки обрезанные торчат, два крыжовника — корни прикрыты лапником, чтобы не поморозились. Ей всегда нравилось видеть ухоженное хозяйство — смотреть приятно, но внутри не отзывалось завистью, нравилось — и все. Очень хорошо, что у них хорошо.

День, насквозь прошитый сыпавшейся мокрядью, быстро умирал.

Татьяна пошла ледяной дорогой, накатанной по хрусткой луговине, усеянной узкими серыми листьями ветлы — луговина и дорога подтаяли, стали пористые, снег, насыпанный в листьях, колко заледенел, ноги разъезжались.

Она перебралась к палисадам и, придерживаясь за штакетник, старалась попасть в снеговую мягкую кромку.

Крыльцо, застланное половиками, дохнуло на нее чистотой — неужели Тамара приехала из интерната, намыла, направила? Чистота и запах сухого сена, разбавленный морозом, обдавшие при входе в дом, вызывали представление об ухоженной скотине, о деревенском, домовитом тепле. Ей снова стало весело. По смеху и вскрикам сразу поняла, что все ее дети дома.

Тамара разложила на столе вынутое из шкафа белье и заново укладывала его, Люська вертелась перед зеркалом, Валерка и Юрка сновали тут же.

— Ты что это рано приехала? — спросила Татьяна, опуская на лавку сетку с хлебом и сбрасывая рывком платок.

— Завтра совсем должны отпустить, а я сегодня уехала, у меня никаких хвостов нету.

— Мам, у ней все четверки! — крикнула Люська.

— Ну и хорошо, а ты вот не можешь так.

— А вот увидишь, у меня в той четверти ни одной троечки не будет!