Тополь цветет: Повести и рассказы: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Степан увидел Татьяну. По проходу напротив красного уголка между рядами коров, повернутых друг к другу головами, шел трактор и красными ковшами выкладывал на бетонную дорожку бурые слежавшиеся глыбы сенажа. Кормачи тут же разносили его вилами по кормушкам. Татьяна ходила за высоким и вихлястым; хватая за рукав, возвращала, указывала, какой корове недодал, недоложил, пропустил. Нагибаясь, она рукой шарила в кормушке и опять кричала вихлястому: «Васька, а это что? Смотри лучше, выбирай!» — и отбрасывала в сторону комья земли.

— Ну, что там? — крикнула Ольга Дмитриевна вошедшему с инструментом Анатолию Свиридову, и было в голосе раздраженное нетерпение.

— Сейчас, сейчас, Ольга Дмитриевна! Еще маленько! — крикнул он и побежал в глубину цеха. Степан стоял со столом на самом ходу и не знал, куда деваться с ним.

— С премии сниму! — неслось от красного уголка.

А Татьяна уже шла к Степану — строгая, подобранная, неузнаваемо официальная в белом.

— Как сестра милосердия, — сказал он, допуская нерешительную улыбку на большое, носатое, обветренное лицо. — Или этот еще… работник ученый. Чего это тут у вас?

— А ты не видишь? Транспортер сломался, который навоз вывозит. Не слышишь — разит? А с минуты на минуту приедут. Поставь его к стенке — тогда скажут, куда девать. — Она зябко передернула плечами: — Боязно чего-то. Я не буду говорить, как хотят, — и пошла.

Насчет того, что «разит», Степан не задумывался — коровы все же. Но теперь увидал, что вдоль всего длиннющего ряда, мотавшего хвостами, черно зеленела грузная, с верхом нашлепанная гряда.

«С ночи, видно, стоит», — с беспокойством подумал он, в странном смущении за свое бессилие помочь перемазанным мазутом ребятам, бегавшим с ключами, ломами.

Он вышел на волю, не зная, что делать, уходить или дожидаться. На шоссе от магазина показался голубой фургон, и по черным фигуркам ребят, бежавших следом, Степан вдруг догадался о назначении машины, сунулся было обратно. А в здании почти тотчас раздался шипящий ритмичный звук, гулко прокричали что-то сразу несколько голосов, засмеялись. Из ворот выбежала женщина, воскликнула «едут!» и исчезла. Он узнал Алевтину и подивился, что не видел ее среди доярок, даже забыл о ней. Теперь уже можно было прочесть надпись, сделанную наискосок по фургону: «Телевидение».

Процедура оказалась длинной: разгружали катушки с проводами, треноги, лестницы, шланги, прожектора, лампы; несколько мужчин в куртках, с мехом и без, в джинсах и в обыкновенных брючонках, оглядывали помещение, а приехавшая с ними женщина, знакомая Степану по телепрограммам, в меховой шубе и в большой копне взбитых волос вместо шапки, прошла с доярками и Ольгой Дмитриевной в красный уголок готовить передачу.

Набежал народ, обступил стеной, заглядывал внутрь, интересовался. Но войти не решались: телевизионщики в куртках сновали взад-вперед — не подступишься.

Транспортер, на радость всем, послушно двигался, почти совсем чистый, скотники подгребали на него то, что съехало на сторону.

— Теперь пойдет! — сказал Анатолий Свиридов.

— А чего сделали-то? — спросил Степан.

— Все, что доктор прописал! — подмигнул ему Колдунов, и Степану сделалось весело, как всегда рядом с этим человеком.

А может, потому, что из цветистых пятен, ходивших по небу, вдруг вырвалось белое солнце и заиграло на мокром, пористом снегу, на оттаявших лужах, на воротах, на хромированных частях машин, на лицах людей, на красных разломах толстой грязной моркови, смешанной со свеклой и сваленной черной кучей.

Степан хотел спросить Колдунова, зачем он тут, но постеснялся и ушел за Свиридовым поглядеть его котельную.

Три больших алюминиевых котла, напоминающих цистерны или положенные набок нефтяные баки, занимали просторное, сухое, кричащее новизной помещение. С полу, с бараньей шубы, брошенной на матрас, вскочил мальчишка, помощник Свиридова.

Топился один котел, в морозы работали все три. Солярка поступала в форсунки, вентилятор гнал воздух, заставляя разгораться до солнечной белизны пламя.

Степан согрелся в тепле котельной. Сидел на шубе, курил, смотрел в огонь и думал, что работа его в школе — тоска, а не дело. Лучше уж в плотницкую редькинскую бригаду вернуться. Котел гудел, а в голове Степана за туманными, тягостными в своей неопределенности мыслями, плавала песня:

Гудело пламя, копились мысли, а слова выстукивали:

Словно заело пластинку…

— А зачем Колдунов здесь? — спросил Степан. — Опять, что ли, взяли?

— Нет, переезжает, у него тут какие-то вещи, дела оставались. С женой приехал. Хозяйство у них там — громаднейшее. Нина просила: «Приищи мне местечко у вас». А он говорит: «А чего ты делать будешь? С вилами не пойдешь, а так — у нас бригадиры все с высшим образованием».

— Ну, пускай ему хуже будет, — сказал Степан, радуясь за Колдунова, и тяжело поднялся: — Пойдем, что ли, поглядим.

Их пропустили. Помещение было залито белым светом прожекторов, змеями тянулись множественные провода — крестили пол, вползали в красный уголок, куда направила хобот камера. Внезапно свет померк и все, казалось, погрузилось в сумерки, и только оттуда, из красного уголка шло сияние, и чей-то звонкий, напряженный голос перечислял:

— Силос, сенаж, солома, корнеплоды — свекла, морковь, сено, травяная мука… — И потом поспешно, надрываясь, словно на уроке: — В новом скотном помещается четыреста голов скота, два звена имеют по двести коров, в двух звеньях восемь дояров и доярок, на весь скотный — шесть скотников, еще есть слесари, кормачи, трактористы, которые заготавливают корма.

Наконец Степан узнал голос заведующей фермой. Она рассказывала про план на одну фуражную корову — сколько литров по плану и сколько по соцобязательствам, и сколько по валовому надою. И про сдачу мяса в том же порядке: тысяча восемьсот центнеров! И выходное поголовье по плану и по наличию. Наличие всегда превышало план — это Степан уловил и обрадовался. Так, наверное, проводят рапорты и на заводах или фабриках — «диспетчерский час» — говорила тетка Анастасия, жившая в Ленинграде. Ощущение громадности производства постепенно захватывало Степана.

Потом снова включили прожекторы и снимали коров, а рядом с ними доярок. Голубой столик пошел в дело — его таскали и перетаскивали. Татьяна с Алевтиной держались рядом и вдруг оказались за голубым столиком, вместе со Степановой знакомой с телевиденья.