Тополь цветет: Повести и рассказы: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Это тогда многие слыхали, и Юрий чувствовал бы себя последним человеком, если бы не выполнил волю отца, выясненную таким странным образом.

Снег лепил мокрыми хлопьями, и лес, и воздух — все пришло в движенье, шоссе было черно истоптано — залубенеть не успело, снег сдувался с него ветром.

Музыканты дудели, казалось Юрию, слишком напористо. «Весело» — он не смел произнести даже в мыслях.

Отец вытянулся в гробу, и несли вшестером все равно тяжело, приходилось останавливаться и ставить гроб на скамейку, которую тащили следом.

Они с Тамаркой несли бессменно. Тамарка ухватилась за полотенце и не хотела никому отдавать, вертела головой и твердила: «Не, не, мне надо». Так и шли с нею в первой паре, а уж потом мужики. Хорошо — удались с Тамарой одного роста, одного калибра — ровно несли.

Мужиков пришлось как раз столько, чтобы два раза поменяться. Когда хоронили Федора, в Холстах был повальный грипп, и действовали одни бабы, да и то некоторые горели в жару. А сейчас и Борис Николаевич, и Анатолий Свиридов, и Хлебин, и дядя Андрей Воронков, и Боканов с сыном, и ребята Горшковы. И старались не просто так, в помочь, а провожали дельного мужика, отдавали ему последнюю честь — это Юрий чувствовал. Еще оказался здесь бывший управляющий Сапуновским отделением. Почему попал сюда, Юрий не спросил — неловко, да и поглощен был хлопотами по погребению — ведь все пало на него и Тамару.

Мать сидела, как в столбняке, он посылал Валерку в Редькино за медичкой, ездил за оркестром, насчет страховки, занял под нее на похороны, советовался с Тамарой, резал поросенка для помин, указывал Люське, что делать.

Вчера вдруг насыпало снегу, да так, что позамело дороги — пришлось просить у Бориса Николаевича трактор и прокладывать путь для шествия на Курганы, откуда светили на деревню сквозь голые деревья красные и белые кресты. Место хорошее, а дорога дурная, все в гору и в гору — нет бы каким серпантином, — он видал на Кавказе и не такие крутые подъемы, но взбираться на них куда легче.

Съехались тетки с мужьями, с детьми, с внуками, дом стал сразу темнее и тесней, все толкались, слонялись, шикали на ребятишек, обсуждали отца, жалели их — всех Ледневых. Из Ленинграда неожиданно приехала тетка Анастасия Ивановна, уже старая, худая, но бойкая, в черном костюме и в белом свитере, в песцовой шапке шалашом — скулы горят, а щеки запали. Если бы не голубые глаза, которые у всех Ледневых навыкате, с одним выражением сметливости и удивления, эту тонкую дамочку за родственницу и не принять бы. Отец редко к ней ездил, а мать с трудом узнала — так давно не видались. Однако подвыпивши, отец часто поминал ленинградскую тетку — ее муж, ленинградский дядя Николай, сразу после войны звал его, сулил хорошую работу на строительстве. А в праздники приходили из Ленинграда поздравления — с Новым годом, с Великим Октябрем — и пожелания трудового и личного счастья.

Тетя Настя привезла сапоги Тамарке, высокие, на каблуках, на «молниях», но выяснилось, что у матери, кроме резиновых сапог и валенок с галошами, в которых ходила зимой за коровами, ничего нет, и сапоги надели на нее. А тетка Кланя принесла черный кружевной бабушкин Натальин шарф, им обмотали матери голову.

Под лавкой с гробом, вытянувшись, лежал Астон, мордой на лапах. Ни едой, ни угрозами не удалось извлечь его оттуда. «Оставьте», — сказала мать. Всю первую ночь Астон провыл на улице.

Впрочем, один раз поднялся пес, подошел к Валерке. Плакали в комнате женщины; сидя на полу за маленькой холодной печкой, плакал Валерка. Он обнял собаку.

— Люська! Люсь-ка, — позвал, весь вздрагивая. — Он плачет, Люсь-ка… Асто-ша…

Астон глядел на Валерку, слезы копились в глазу и скатывались в шерсть.

А Волчка Валерка сам закопал в пашне…

Юрий никак не мог осознать, что отца не стало, а они с Тамарой несут то, что звалось их отцом. Если бы мог представить такую скорую его кончину, он, казалось ему, страдал бы больше. А то даже слово «умер» не вязалось с совершившимся. С отцом случилось — и отца нет. Просто нет больше в жизни, но произошло это так стремительно, а забот с похоронами было так много, что Юрий не успел почувствовать. Его только обожгло, когда Селиванов сказал, приехавши второй раз: «Пыркин так саданул отца — мозги в шапке остались». Сделалось обидно, зачем Селиванов говорит про это. Все равно, конечно, случилось, но была какая-то нетерпимость в такой подробности.

И еще угнетало одно обстоятельство: в тот несчастный вечер он увязался за Алевтиной, и не ему первому сказали, не он ездил за отцом на милицейском мотоцикле, а мать с Тамаркой. Они даже не стукнулись к Але, хотя поняли, куда он девался. В тот день мать приехала именинницей, красного бутылку на стол поставила, а он не поздравил ее, и вообще ничего. Алевтина же, оказывается, ехала с Митькой Пыркиным в машине из Редькина до Холстов, сердилась, что нахлестало глаза в разбитое ветровое стекло. Впрочем о выбитом ветровом стекле знали, Митька так и ездил без него против правил движения. Водительские права отняли, но шоферов не хватало, и он еще продолжал ездить без прав. В положение совхоза тоже все входили.

Мать думала, Митька придет с покаянием или хотя бы на похороны. Люди судачили — мог бы и деньжонок подбросить, раз лишил такое семейство отца и кормильца. Однако сама она ничего не говорила, только спросила раз, совсем, видно, потеряв понятие, кто толпится во дворе и что вокруг происходит: «А от энтих, от них… никто не пришел?» А зачем бы они пришли? Надо быть уж совсем без стыда без совести, чтобы явиться и мозолить глаза.

Мать стала как дурочка — не ревет, не воет, не причитает, ходит, никого не видя, или стоит с каменным лицом, а то и улыбнется жалко, так что люди отворачиваются. С утра обвяжется шарфом кружевным и бродит, будто не хозяйка тут и ничего не знает.

Отца внесли в крутую гору по дороге, которую Юрий расчистил накануне, и опустили рядом со свежей ямой. Рыжая земля, еще не замерзшая, осыпалась, на снегу, черно истоптанном десятками ног, на обнаженной, еще зеленой траве рассыпаны рыжие комья. Мужики суетились, вынимая полотенца и подсовывая под гроб веревки, оркестр, запыхавшийся от подъема, устанавливался, чтобы в последний раз сыграть. Бабе Аграфене, отцовской матери, а также старикам Ледневым, похороненным в ряд, в их последние минуты на земле не играли…

Юрка не понял, кто дал команду умолкнуть, но бывший сапуновский управляющий Колдунов, в новом драповом пальто вышел вперед, держа шапку в опущенной руке и под начавшим опять сыпаться снежком стал говорить про отца, какой был хороший, интересный он человек и как страшно, когда хорошие погибают ни за что ни про что, из-за случайности, а проще сказать, из-за подверженности гиблой привычке, а еще проще — из-за алкоголя. И кого тут винить — установить трудно, можно винить Пыркина, можно гололед, можно — автоинспекцию, забывшую про знак поворота перед лесом, а можно винить усопшего. Только лишилась земля одного из людей, которые ее украшают.

Юрий невольно покосился на окружающих. Все стояли и слушали серьезно, со слезами на глазах, первый раз произносилась на этом кладбище речь. Юрия наполнила торжественность, щемящая обида за отца и совсем дикое сожаление, что не слышит он, как про него говорят, не знает, как его хоронят.

Стали прощаться. Пошли к гробу мужики. Бабы запричитали, подходили, подвывая, и прикладывались к иконке на груди усопшего, пристроенной тетками, кланялись отцу — кто в пояс, кто простым поклоном; тетя Маня Артемьева близко-близко заглянула в носатое, потемневшее, уже чужое лицо, выставила палец: «Ну, Степан, — сказала вполголоса, но так, что все слышали, — теперь жди меня там».

Тетю Кланю отхаживала медичка. Анастасия и другие тетки черной скорбной группой стояли над ними. Вдруг тетя Кланя поднялась, раздвинула всех, перевалилась с боку на бок, всплеснув ладонями, наклонилась над отцом.

— Ты скажи мне, Степушка, что-нибудь на прощание! — в голос и в то же время страдальчески-напевно воскликнула она. — Да куда ты уходишь от нас, и как же мы будем тут без тебя!

А уже велели семье прощаться.

— Папочка, не уходи, папочка, не уходи! — раздался вдруг отчаянный голос, и Юрка узнал Тамару и сжался весь.

Люська давилась рыданьями:

— Папочка, милый, миленький мой, папочка…

Неловкость за мать и боль за отца терзали Юрку. Могли подумать, что не любила и не жалела его. Она стояла прямая, в пряменьком плюшевом пальтеце, в высоких ловких сапожках, облепивших ноги, востроносенькая, с рыжими прядями вдоль красноватого лица под черными кружевами, и, опустив большие, с рыжими ресницами веки, сосредоточенно глядела в могилу. Странно посторонним, не сыновним взглядом Юрка окинул ее и определил — по стати и по тем сапогам — неуместную для их семьи и всего происходящего молодость матери. Ее подтолкнули, подвели, она дернулась, шагнула и упала, обхватив руками гроб. Женщины стали оттаскивать ее. Юрий не подошел.