Тополь цветет: Повести и рассказы: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Вот и я говорю… Так что еще поживе-ем! Верно, Евгения Федоровна?

Степан слушал себя, Алевтину, слушал, как смеется Женька, говоря про мать «наша Алевтина», «уж наша Аля скажет», будто она подружка ей, и Женька, и Алевтина казались ему необыкновенными, шагнувшими далеко в новую жизнь, и опять очень хотелось породниться с Алевтиной через Женьку: «Вон она какая, собака, умная». Они, Ледневы, тоже все были умные, начиная с прадеда, и — гони дальше — дед Иван, мать Аграфена, братья ее и сестры, все поколение. Вышли из них и большевики — в Петрограде на заводах революцию делали, погибли во время блокады, тетка Анастасия и сейчас там живет. Алевтина и Женька, конечно, понимали это, и он вдруг рассердился на Татьяну, которая в сердцах, когда не могла добиться от него нужного слова, особенно на людях, ругала его: «Ну, черт немой!»

Окно начало заволакивать синью, он еще успел подумать, как незаметно время идет. Алевтина вскочила, поглядела в окно, прислушалась:

— Поди, доченька, приведи теленка.

Женька выскользнула на улицу.

— Альк, а Альк, — позвал Степан.

— Ну, чего тебе? — она все еще смотрела в окно.

— Чего… А тебе — так ничего и не надоть?..

Он привстал, потянулся к ней через стол, рука цепко скользнула по плотному, литому плечу. Она обернулась, толкнула его в грудь, он попятился, сшиб табуретку и сел на пол.

— Го-осподи! — сказала она протяжно и, показалось ему, жалея его. «Добрая», — пронеслось еще в мозгу.

И он снова потянулся, упершись локтем в пол, но встать не смог — сизый туман оглушил, забил дыхание, и он нырнул во тьму…

Очнулся Степан — чуть развиднялось. Задлинькали, захрипели часы на стене. По этим часам он тотчас все вспомнил. Во рту жгло огнем. Язык — как терка. «Подохну когда-нибудь так-то, надо бросать пить», — подумал он и тяжело поднялся. Кепка и пиджак, снятый ввиду его запыленности, когда садились за стол, лежали на табуретке, придвинутой к нему. «Ишь ты», — усмехнулся он.

Пить хотелось нестерпимо. В окошко виднелись баня и ульи. «Ничего все же хозяйство, трудно одной содержать», — опять мимолетом подумал он, взял кружку, но зачерпнуть было негде — у печки кастрюли с чем-то, может, поросенку наведено.

Он тихонько растворил дверь, вспоминая, где у Алевтины ведра — вчера же пил.

Ведра стояли на мосту на лавке — сам недавно делал ей крышки к ним, — хорошие такие покрышки, у них в деревне не полагалось держать ведра открытыми («Хоть лучинкой, да накрой, запри дорогу нечистому», — говаривала бабушка Наталья).

В пологу засмеялись — или ему почудилось? Нет, вот Алевтина отчетливо проговорила: «Тихо ты», — знать, с Женькой. Степан умилился: легли вдвоем, чтобы он, очухавшись, ненароком не полез бы к Алевтине. «Дурочка, и в мыслях не водилось, это вчера побаловался спьяна».

— Женьк, ты? — вдруг громко спросила Алевтина.

У него отнялся голос, и все внутри ухнуло в ноги, окатило холодом. В два шага оказался у двери, гремнул щеколдой, прыгнул с крыльца, выскочил за калитку палисада — дверь стукнула, и он замер в тени лиственницы за кустом шиповника.

Луна была зеленая, блескучая, как перламутровая. Он не смел поворотиться, только знал, что она на крыльце. Алевтина постояла, скрипнула дверью, и он услыхал, как произнесла бессонно: «Да это твой утек, продрыхся, наверное».

Степан затаился, приклеенный к стволу — в руках держал кружку и не знал, что делать, вернуться и поставить на крыльце, тут положить или взять с собой.

Все же приоткрыл калитку и сунул кружку на лавочку, на которой недавно сидела Алевтина и смеялась с ним и Серегой.

Совершенно отрезвевший, он шел по деревне нетвердо, натуго запахнув пиджак, сунув руки под мышки, сжавшись, нахлобучив кепку на самые глаза.

В полог идти не мог, прокрался в терраску, но дверь, так и непочиненная, заскрежетала, и Татьяна крикнула:

— Пришел, кот?

«Кто кот? Право, кот. Завтра же сделаю дверь, там и делов-то всего ничего».

Он мучился, думая, что напрасно убежал, надо было подойти, поднять полог и сказать: «Здравствуйте, бояре!» Какие бояре? Черт знает что, отметал он странные мысли.

То ему казалось, надо все-таки бежать и стянуть сына с постели. «Вот, старая сука, туда же, водку на стол». Сейчас ему было горше всего, что она, как все, поставила водку. Так и не заснул. Едва начало светать, поднялся, ушел косить, — слава богу, косу отбил вчера.

Татьяна еще не вставала. Да спала ли она? Степану стало жалко ее. Возможно, потому и решил косить на Синековской горе: там можно хорошо взять — на полянах между осинниками и ромашка с колокольцами, и донник, и клевер с викою. И везде-то травы выперли выше пояса, а овсы, рожь — руку не просунешь.

Самсон-сеногной девятого устоял, ни громушка не слыхали, ни дождя не выпало — обещал, следовательно, шесть погожих недель. Этот святой не супротивничал совхозным планам, и бабы радовались, что будут с сеном. Впрочем, шибко-то не надеялись, торопились, убирали по силе-возможности.

На поле в ямах и колдобинах стояли белые лужи. Трава в росе засыпана мокрыми искрами. Подставив спинки всходившему солнцу, каждая травина блестела отдельно.