Тополь цветет: Повести и рассказы: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Шел и думал, что надо бы расстараться, накосить побольше. Комбикорма или зерна негде купить, а за сено можно получить в совхозе: за центнер сена дают тридцать рублей — ну, это дешево, конечно, зато зерно отпустят по себестоимости: центнер пшеницы — четырнадцать рубликов, а овса, ячменя — и того меньше. Выгода! И корми, пожалуйста, поросенка, уток, какую там птицу, а зимой и телушка потребует хлебушка. Из Сапунова или Редькина не навозишься, да и обходится дорого.

К рокоту трактора Степан привык и думал под него, но едва завидел движущуюся по ту сторону поля машину, маячивший в кабине красный свитер Юрия, его белую голову, почувствовал, как ярость подкатила к горлу.

Поле было заштриховано черно-сизыми столбиками тимофеевки. Ноги заплетались в густой траве, голова кружилась, то ли от гнева, то ли от душного бражного запаха.

Он вышел на скошенное. Две косилки за трактором низко резали тимофеевку, она падала, ровно кладя головки вдоль полос. Нежные метелки, захваченные сбоку, ложились косо, и выходило, будто поле устлано сизо-розовыми с темной каймой холстами. Степан мимолетно подумал, что руки человека никогда не скосили бы так красиво и тонко.

Внезапно трактор встал, Юрий спрыгнул на землю и, обойдя машину, нагнувшись, что-то делал с косилками.

— А, боисси… — произнес вслух Степан и остановился, тоскливо всматриваясь. Согнутая спина Юрки, обтянутая красным свитером, низко склонившаяся голова — лица не видать, то, что он так медлил — все это внезапно пронзило Степана. Сердцем ощутив стыд сына, он вдруг махнул рукой и снова проговорил: — А, черт с тобой!

И как только сказал и подумал так, что-то словно бы отпустило его — тоскливая, жалкая пустота закружила голову, хотелось лечь в эти холсты и ни о чем больше не думать.

Трактор пополз наконец навстречу, но Степан свернул вправо, к деревне. Ноги утопали, заплетались в скошенном, везли за собой траву. Так он шел и шел в мягком сочном запахе зеленой, чуть привядшей травы со сладко ноющим сердцем, и вышел на сытный, душный запах сена.

Жаворонки били, трепетали крылами над сеном, падали в него и чуликали, точно в небе. Эту часть поля Юрка скосил еще вчера, а сейчас два трактора сгребали просохшие полотна в валки, валки собирали в копны, волокушами подтягивали копны к стогометателю. А тот, выставив могучие красные вилы, отправлял их на стог. Последними поспевали женщины с граблями, подгребая незахваченное, перележалое складывая отдельно. Работа шла как на устойчивом конвейере.

Женщин и парней работало немного, Степан узнавал баб из Редькина и Сапунова. Алевтина в белом платке возвышалась на стогу. Вдвоем с Тонькой Горшковой они принимали на вилы копну и укладывали. Стог вымахал здоров и широк. И опять Степан подумал: не сравнять эту работу с прежнею. Чтобы заложить маломальский стожок, приходилось надстраивать ворота возле стога, сено на вилах подавали стоящему на воротах, а уж он передавал тебе, если ты клал стог. Степану не раз приходилось, вертелся как мог, поспевал из любого угла подхватить охапку — не будет же он как стогометатель подходить с той стороны, с какой тебе нужно. А топтать надо на совесть, иначе стог расползется.

Степан шел, и запахи скошенного сена текли, наплывали волнами до деревни, мешались с запахом липы. Или это деревня плавала в медовом духе?

Серегу Пудова положили в больницу. Жена его Вера и мать ездили к нему по субботам и воскресеньям и всякий раз приезжали убитые. Говорили — плохой Серега, чудной стал. Степан слушал их с недоверием и выжидал случая проведать Серегу.

Случай почти выходил: надо было достать в городе стекла — в горенке расширил оконце да так кой-где клинышки требовалось надставить. А тут еще появилась статья в местной газете — всю деревню на ноги подняла.

Мужики и бабы собирались возле дворов, останавливались на дороге, митинговали у колодцев — обсуждали, прикидывали, что в статье правда, а что туман. Дела у людей не делались, руки отваливались. В статейке той секретарь парткома совхоза приоткрывал перспективы дальнейшей жизни. И в самой дальней точке прорисовывалась голимая степь на месте селений и деревень, что меж перелесками и лесами взбегают сейчас на живописные бугры Средне-Русской возвышенности и опускаются к светлым, живым ее речкам — вплоть до самого Волоколамска! Только два жилых очага собирались оставить: Центральную усадьбу да Редькино, — хоть далеко приходилось сие звенышко от Центральной, да, видно, глубоко пустили корешки в землю редькинцы — просто не сковырнешь. А может, была в том своя какая выгода.

— Ну, жена, не переведут тебя на новую ферму, какая ж ты «комсомольско-молодежная», это вот Тамарка на тот год… — говорил Степан, изучая газетку. — Вот пишут же: «Уже сейчас коллектив совхоза можно назвать молодежным. Здесь трудятся около 200 человек в возрасте до 35 лет…» И дальше: «Были введены в строй две новые животноводческие фермы на 400 голов каждая, в новых условиях производства работают молодые доярки и кормачи. Создание молодежно-комсомольских ферм…» И так и далее.

— Много они там могут одни, без нас, — заносчиво отвечала Татьяна. — Механизация-то первое время только действовала хорошо, а тут спортилось чего-то — и весь удой утренний в навоз ушел, управляющая сама бегала, уговаривала слесарей со слезами… А рев стоит — коров не успевают кормить!

— Это нала-адят… Вишь, что говорят: «Молодым по плечу решить большие задачи, связанные с комплексным развитием хозяйства».

Дальше рассказывалось, как скрупулезно разрабатывался проект застройки Центральной усадьбы совхоза, куда предлагалось переселить пятнадцать деревень. Степан зачитал все поименно.

— На новое поколение упирают, к ним приспосабливают, — комментировал он и зачитывал: — «Композиционным ядром поселка станет общественный центр, архитектурный ансамбль которого формируется зданием клуба на триста мест и пятиэтажным жилым домом с переоборудованным первым этажом под торговые ряды. При этом жилой дом с торговыми рядами удачно замкнет пешеходный бульвар (он свяжет центр поселка с производственной зоной)… Предусматривается организовать централизованное водоснабжение, канализацию, теплоснабжение. Газоснабжение — от сети природного газа»…

Он передохнул, пробегая глазами прочитанное. Почти все, что рисовал недавно в одном разговоре как сказку, кто-то давно перевел на бумагу и утверждал в жизнь. И даже про клубы сказано Женькиными словами: «Сейчас не бывает: появится клуб — и все решилось, дали квартиры — и нет проблем». И далее — насчет интереса к труду, возможностей образования, удовлетворения «своих эстетических и духовных запросов». Итак — сбывалось!..

У Степана занималось внутри от какого-то торжества, и так и рвалось наружу: «А я что говорил? Вот именно это я и говорил!» И в то же время тревожное, какое-то зыбкое состояние не позволяло сидеть на месте, несло по деревне.

Воронков к статье отнесся хладнокровно: «Да ну, — сказал он, стоя в раздумье возле двора, — это так, молодежь хотят в совхоз привлечь… Когда-то они еще развернутся… Я вот думаю — где кирпичи брать, надо дом на фундамент ставить, опять бревно из подбора выпало, да и холодно зимами; когда на фундаменте, все-таки снизу не поддует. А то Катерина жалуется…»

Григорий Пудов сидел на лавочке у палисада и глядел вдоль деревни. Серые валенки — нога на ногу, как всегда, — таким образом Пудов производил облегчение больной ноге. Степан воротился с войны, а Григорий Пудов уже колдыбал в серых валенках по деревне — из конца в конец, весь в заботе о севе, поставках, хлебозаготовках. Частенько палкой своей стучал в наличники, раздавая наряды на работу. Лет пять этак проколдыбал в председателях. И все в серых валенках, был уверен, что шерсть от серых овец теплее, а культя все равно мерзла.

— Хотел полы красить — теперь не буду, баба не велит, — все равно переселят, — заявил он, сложив руки на груди и покачивая валенком. — А мне без разницы, как говорит мой Серега. Не дали машину — ну и хрен с ними. Ниточкину дали — он что же, больней меня? А меня раздели — велели до дверей пройтись; прошелся, они говорят: «На твоей ноге еще пахать можно». Ну, и пожалуйста!

Григорий Пудов не уставал повторять, как ему отказали на комиссии в Московском облсобесе. Сегодня на работе они детально обсудили поведение инвалидов Отечественной войны, подавших заявления на инвалидную машинешку, и врачей комиссии, но Григория не перестали мучить разные обстоятельства дела.

— Э-эх, люди… — подивился Степан то ли врачам, то ли Григорию и кивнул на штабель кирпича, выставившийся из-за угла Серегиного дома: — Чего с баней-то будет?

— А кто его знает. Меня не касается. Да теперь когда-то еще операцию сделают, да после операции сколько пройдет. На мозгах операция — это дело такое… Да-а, много чего насулили нам в газете — ну, уж они там раз задумали, будь уверен…

«…А как же — все для человека!» — сказал бы Серега Пудов. Он мастер на такие слова. «А мне деваться куда? — задавал ему вопрос Степан. — Или мне доли нету? Или Хлебину? Борису Николаевичу? Воронкову? Да возьми любого у нас, спроси, захочет ли перетаскивать свои кости в другое место?» — «А может, тебя к тому времени уже на Курганы снесут». — «Гляди, снесли! Теперь с каждым годом жизнь спорчее идет. Ну, допустим, я, а Юрка, девчонки как? Смотри, не успеешь ахнуть…»

Это Степан крутил в уме, когда уже сел в автобус и взял билет до Волоколамска, договорившись в бригаде, что сегодняшние послеобеденные часы потом отработает.

Пока достал стекла нужного размера — три листа, настало время свиданий с больными. Он купил волоколамских «Коровок» — других конфет в Холстах не признавали — полкило для Сереги и полкило для своих. Хотел зайти выпить пива — жажда уже одолевала, но решил погодить — даже после пива неудобно заявляться к Сереге: ему-то строго-настрого запретили хмельное.