Тополь цветет: Повести и рассказы: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Ты под брюхо, под брюхо его, — посоветовал Степан, останавливаясь, удерживая в себе неприличную спешку.

Под брюхо помогло.

Уже у лиственниц тянул он на себя калитку палисада, когда на крыльцо вышла Алевтина — в белом платке, повязанном на глаза так, что ни один волос не выбивался, в фартуке поверх черной юбки и в лиловых резиновых сапогах.

Степан видел, как она обрадовалась. Ахнула, хлопнув ладонями, засмеялась, заговорила и повела во двор, где еще Федор заготовил материал. Хорошие доски и тес лежали на избе.

Алевтина разбудила Женьку и убежала на работу, прихватив вилы, а он с Женькой начал стаскивать материал с избы.

Была Женька милашечка с голубенькими глазками, с мелконькими губешками, сквозь которые потихоньку все время роняла какие-нибудь словечки. Волосенки завитые, длинные, она то и дело подхватывала их от шеи руками — мешались, видно.

— Ну, ладно, ты иди по своим делам, я теперь тут один управлюсь, — отпустил ее Степан.

Думал — дело попроще будет, а оказалось и столбы заменять надо, и стойки, и переборка тесовая прогнила. Он набил вдоль цоколя временный верстачок, чтобы строгать.

Как ни сложна работа, как ни канительна, он торопился ее окончить. Сделаешь и видишь — славно: только что раздражало кривизной и трухлявостью — и уже блестит свежим деревом, подогнано — комар носа не подточит. А запах дерева, когда строгаешь доску или только разрежешь крепкое бревешко! В этом запахе тонут смуты душевные и текут легкие мысли. А иногда и мыслей никаких, а вертится в голове песня, вертится — и под нее руки сами делают свое дело. Была одна такая, похоже — итальянская, очень ему нравилась — про Маританну. Что-то такое там говорилось про нее, а потом, словно сорвавшись и не в том совсем тоне, надо было петь наотмашь: «Ах, Маританна, моя Маританна, я никогда не забуду тебя! Ах, Маританна, моя Маританна, я никогда, никогда не забуду тебя!..» В слове «никогда» и крылось особенное, волнующее, и он орал иногда про Маританну в лесу, в поле, как Андрей Воронков в шумных бабьих застольях.

Андрей Воронков не имел слуха, но имел баян, и бабы звали его, когда гуляли. Играя им куда кривая вывезет, он с подъемом подхватывал припев, и сипловатый голос его лихо вплетался в бабий хор.

На работе Степан частенько пел про себя. Строгает, бьет по гвоздю — кругом плотники, никто ничего не подозревает — а у него внутри музыка: «Ах, Маританна, моя Маританна…» Порой и докорит. Остервенится Степан, плюнет, заговорит с кем-то, а потом тешет бревно, прислушается, а внутри трубит: «…я никогда, никогда, никогда не забуду тебя…»

День был теплый, третий такой после дождей. Пар от земли поднимается в воздух, но воздух прозрачен, и Сапуново, с его красною колокольней — чистенькое, промытое — близко-близко, сразу же за рожью Беатой, вымахавшей уже в человеческий рост. Куры окапывались в пыли, цыплята чикали в палисаднике неумолчно-пронзительно — куда бы деваться от них. Солнце прожигало вынесенные на заборы одеяла, подушки, стеклянные банки и ведра. Мухи садились на мокрую шею Степана, обсиживали теплые стены. Стрекот трактора за деревней то удалялся, то приближался, и слышны были голоса баб на колодце.

Степан стащил с себя рубаху, разобрал ступеньки, отрезал по размеру новую столбушку, поставил под перевод. Переднюю стойку тоже требовалось менять. Федор припас бревнушки на стойки — видно, собирался ремонтировать. Однако ежели тесать заново — долго провозишься, не управиться за день, а завтра Степану не вырваться с работы. Он вспомнил, что видел на скотном приличные стойки в той части, где был навес, теперь провалившийся. Стойки никого не интересовали, все равно погниют, а телят в будущем году переведут в Сапуново — там концентрируется молодняк. Степан сходил на скотный, принес две стойки — никто не видал, даже Боканов. А бревна, припасенные Федором, сгодятся Алевтине.

«Вообще-то, — думал Степан, — Татьяна права: плотницкая работа теперь в деревне — не профессия. Если, конечно, не касается тонкой, специальной, как рамы, к примеру. А так — что ж? После войны каждый мужик умеет и дом поставить, и крышу покрыть, и ремонт произвесть, и ворота новые во дворе навесить. Мужики друг другу помогают, а одинокая хозяйка сумеет кого подрядить — тот у нее и плотник. И вся уже в заботе: „Пойду, надо плотникам ужин собирать“. Или: „Ярку зарежь, пожалуйста, завтра плотники приходят“». Последнее время, правда, чаще расходились или разъезжались по домам обедать — благо по шоссе на любой машине или автобусе в любой конец скатать можно.

А жили все уже хорошо. Заработки в совхозе не хуже, чем в городе, пожилым пенсия шла, и свое хозяйство — поддержка добрая. Не только керосин, но и баллоны с газом, а то и шифер привозили прямо в деревню. Когда это было?

Только мужчин с каждым годом убывало в деревне. Кого перебили на войне — о тех и речи нету, так, добрая память: «Покойничек Никиташка делал, лавка сто годов простоит», «Покойничек Саввушка — вот мужик был, — убили германцы…» Но и другие, оставшиеся в живых, словно сквозь песок утекали. Вот если гнать со Степанова края: он, Синий — раз, Безрукий — два, потом был Миша Глухой — как пришел с фронта, все яблони колхозные на нем держались, хотя никакого диплома не имел, но вдруг ослеп, две операции на глазах сделали в Москве — и все равно, так и живет там у племянников, а дом стоит запертый. Четвертый — Веньямин Хлебин, из рода тех самых Хлебиных, коренных, крепкий хозяин, пчел держит, корову и в сапуновской церкви комбикорм запаривает для фермы — там у него целый цех, все по науке. Пятый — Серега Пудов, шестой — батька его, дядя Григорий, был председателем колхоза после войны, теперь плотничает — тоже не старый еще мужик, если дадут инвалидную машину, совсем справный будет.

И по красному посаду: был Федор, Алевтинин муж — теперь его уже нечего считать — рак сжевал мужика. Потом идет Анатолий Свиридов: этот оформил пенсию, но еще помогает управляться с техникой в Редькине и в скотном, который на четыреста голов по новому проекту выстроен, готовит котельную к осени — соляркой топиться будет. Анатолий Свиридов из хорошей крестьянской семьи, закваска в нем сильная, да и жена по нему: Нина смолоду на тракторах, на машинах, потом в сельсовете, трех сыновей воспитала — один другого краше, все на хороших местах.

За Свиридовым — дядя Андрей Воронков — поскакал пенсию оформлять, а шестьдесят только через неделю стукнет. Ну, братья Зайцевы разъехались сразу после войны — в Электростали на металлургическом, кто на кране, кто у самой печи, есть начальник цеха, прокатного, кажется. Приезжают только на отпуск. У Тоньки Горшковой парень в армии, другой — слесарем на ферме.

А там Борис Николаевич да Зоин Петр — с нею же в очередь и торгует в «Товарах повседневного спроса» в Редькине.

В Редькине жизнь замешана погуще, там и коровники, и телятники, и мастерские, и школа, и почта, и магазин, и библиотека, и медпункт — все, что положено большому селу, как-никак находился там прежде сельский Совет, вся крестьянская жизнь «вентилировалась». А теперь и сельский Совет в Центральную перевели. А с ним и жизнь под другим углом повернулась. Пошире, стало быть, угол выглядит. Помощнее. Тут иного и взгляда не существует…

Это сколько же он насчитал? Негусто. А ведь в каждом доме молодые мужчины и парни, но где они — иди-свищи. И раньше в их краях мужчины уезжали на заработки, особенно в зиму, а семьи оставались, дети росли и работали при матерях. Теперь же — и старухи заколачивают домишки на глухое зимнее время, живут при детях.

Но почти десяток мужчин — это сила, — пришло Степану в голову, — надо съездить в район или выше куда, поговорить, почему не дают строиться в Холстах. Вот женится Юрка — неужели в Центральную идти, в двух-или даже трехэтажный дом? Тут-то и огород, и теленок, и поросенок, если не корова, куры, утки — хозяйство, в общем. Чего он не видал в Центральной? Здесь родился, здесь и леса и речка его, все рыбацкие, грибные-ягодные места. А дети пойдут — дед с бабой рядом, все лучше, чем в яслях, вон у Нины Свиридовой внук как попал в садик, так и болеет.

Уж как не ладит Маша Хлебина со свекровушкой, дом пополам разделили, а в Центральную не уезжают. Им десять раз квартиру навязывали.

Нет, пустых мест в деревне после войны образовалось много, ставь избу, где хошь. И несправедливость это — класть тень на такую деревню. Степан разогнулся, отошел к штакетнику, поглядел издали на выровненные стойки, на перекрытие под фронтончиком, помычал довольно и глянул вдоль деревни на два ровных ряда цветных ухоженных изб с палисадами в розовой пене флоксов, и такой веселой, кудряво-зеленой показалась она ему, что мурашки по коже пошли. И твердо решил съездить насчет Юрки, выхлопотать место, когда женится.

Такие мысли приходили Степану еще потому, что аккуратненькая фигурка Женьки то и дело моталась возле. Женька кормила цыплят, бегала за водой, копалась в огороде, лук полола — ничего девочка, хозяйственная.

— Это ужас, сколько травищи лезет, все заросло, — руки заскорузли, не намоюсь, — роняла она словечки и, погремев рукомойником на столбе, врытом на отлете, снова бежала.

После обеда явился Серега Пудов. Сел на бревно, подымливая, повесив меж колен большие рабочие руки, подтрунивая над Степаном:

— Работаем? Давай, труд облагораживает человека.

Степан был рад Сереге: не выдержала плотницкая душа, не вынесли близкого тюканья Степанова топорика. Он тоже засмолил папиросочку.

А тут и Женька вышла — брючки надела, такая фигуристая.