Китай. Большой исторический путеводитель: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Особенно поразил Марко Поло огромный южный Хан-чжоу Ему показалось, что там проживает более полутора миллионов человек. Скорее всего, это оценка завышенная, но для сравнения: население тогдашнего Парижа вряд ли достигало двухсот тысяч. И жили китайские горожане куда более устроенной жизнью: широкие, прямые улицы города были прекрасно вымощены, их центральная часть посыпана песком — для проезда экипажей и всадников, по бокам устроены тротуары для пешеходов, по которым можно ходить, не опасаясь за чистоту ног (в крупнейших европейских городах иногда приходилось передвигаться на ходулях). Через каналы, по которым снует бессчетное множество лодок и барок, повсюду перекинуты мосты. Порядок образцовый: на дверях каждого обывательского дома доска со списком проживающих, владельцы гостиниц ежедневно докладывают полицейским властям информацию о приезжих (это, конечно, порядки из разряда еще тех). Вечером подается сигнал к тушению огней, по ночам полиция забирает всех праздношатающихся. Всю ночь гонг отбивает «сигналы точного времени» (по показаниям водных часов — механических китайцы не знали).

Европеец восхищается разнообразием и вкусом еды, тем, как заботятся китайцы о чистоте тела — вплоть до ежедневных купаний. Они любят прогуливаться на лодках, потешных кораблях, ходят в городские парки, где их ждет множество развлечений. О людях состоятельных Марко Поло говорит, что они «белолицые, красивые, с тонкими чертами лица. Те из них, кто занимает в деле до 15, 20 и 40 рабочих, сами уже не работают, они одевают своих жен в шелк и жемчуг, украшают дома свои снаружи резьбой, внутри картинами и великолепной мебелью».

Вне городов — обсаженные деревьями шоссейные дороги, на них — почтовые станции, где можно и с удобством отдохнуть (китайцы называли их точно так же, как еще сравнительно недавно и русские люди — ямами. Ничего удивительного — слово монгольское, а мы все в свое время были под одним хозяином). К числу чудес путешественник отнес сжигаемые вместо дров черные камни (уголь) и весьма озадачившие его бумажные деньги, которые он поминает не раз — со штемпелем императорской казны и со странным способом нанесенными надписями (европейский первопечатник Иоганн Гутенберг родится только через сотню с лишним лет. Правда, инкунабулы — книги, напечатанные тем же методом ксилографии, что и китайские, появятся немного раньше. Гутенберг велик тем, что от него ведет начало широкое применение наборного шрифта — у средневековых китайцев, как мы уже знаем, он не прижился).

Марко Поло отбыл из Поднебесной морским путем в 1295 г. (вскоре после кончины Хубилая), и через три года добрался до родной Венеции. С собой он привез целую россыпь драгоценных камней, за что получил прозвище «миллионер». Во время войны его города с Генуей в морском сражении угораздило попасть в плен. В заточении он оказался в одной компании с другим пленником, пизанцем Рустичиано (Пиза тоже воевала тогда с Генуей). Слушая рассказы сокамерника, тот сначала был уверен, что венецианец сочиняет от скуки небылицы (в те годы в Италии как раз зарождался жанр новеллы), но потом понял, что такого на потолке не высмотришь. Обладая литературным даром, Рустичиано стал записывать повесть о необыкновенных приключениях в неведомых странах. Когда оба узника, после заключения мирных договоров, были освобождены, один из них вернулся к своим миллионам, а его товарищ по несчастью привел в порядок свои записи — и с тех пор имя Марко Поло побуждает романтически настроенные души таращиться куда-то за горизонт.

Никто из пришедших на смену Хубилаю императоров из одновековой династии Юань не смог и в дальнем приближении сравняться с ее основателем. Следующему по счету императору Чэн Цзуну, внуку Хубилая, пришлось вооруженным путем доказывать ханам других улусов, что он не только Сын Неба, но и главнее всех на том пространстве, что осталось еще от монгольской империи — то есть еще и Великий хан. Он получил хорошее конфуцианское воспитание, но любил выпить. Внутри страны смут не было, но возникали экономические трудности, связанные с межмонгольскими конфликтами и неразумным печатанием бумажных денег.

Монголы с большим трудом вживались в китайскую цивилизацию. Кто-то из императоров, проникнувшись ощущением своих степных корней, отменял систему экзаменов. Кто-то, преклоняясь перед Конфуцием, ее восстанавливал и старался устроить свой двор на добротный ханьский манер. Император Вэнь Цзун (правил в 1328–1332 гг.) был не только истовым конфуцианцем, но и хорошим поэтом, искусным каллиграфом и увлеченным собирателем живописи. Он учредил ежегодную премию для «мужчин и женщин, прославившихся своим благочестием и честностью».

Но какой бы культурной ориентации ни придерживался повелитель, ситуация отягчалась перманентно, от царствования к царствованию. Иногда при смене власти вспыхивала борьба за трон, и двору становилось не до управления страной — такая ситуация неопределенности могла продлиться довольно долго. Упоминавшийся уже император Жэнь Цзун изо всех сил пытался бороться с кризисом финансовой системы (полным обесцениванием бумажных денег). А монгольская знать в это самое время до хрипоты отстаивала свое право на получение от него богатых даров — и казна легчала пуще прежнего. Молодой повелитель Ин Цзун (правил в 1320–1323 гг.) решился-таки, издал указ об отмене этой порочной благотворительности — и был зарезан разгневанными князьями, ворвавшимися в его спальню. Армия чиновников, с ученой степенью или без, разрослась и все глубже погрязала в коррупции. И по-прежнему очень мало внимания уделялось содержанию в порядке систем ирригации и плотин.

А Природа, как всегда в таких случаях, не стояла бесстрастно в стороне. Череда необычайно студеных зим привела к голоду. Тут же подоспела «черная смерть» — чума, выкосившая примерно в то же время и Европу (но попала она туда, скорее всего, именно из Китая — хотя винить за это надо не китайцев, а крыс и купеческие корабли).

В 1334 г. Хуанхэ, не обращая никакого внимания на донельзя обветшавшие преграды, в очередной раз стала приискивать себе новое русло. Жертвы исчислялись сотнями тысяч. В подобных ситуациях трещали троны и под природными ханьцами — что уж говорить о чужеродной Юань? Появлялись устойчивые очаги восстаний. Припоминались старые патриотические песни, сочинялись новые. Творческие интеллигенты-нонконформисты стали сочинять драмы не о проказах куртизанок, а о страданиях и подвигах героев, подобных Юэ Фэю. Очень кстати появился один из самых знаменитых китайских романов «Троецарствие», повествующий о подвигах почти что былинных китайских богатырей. Астрологи и уличные гадатели уверенно предвещали: «что-то будет» — и еще больше будоража умы и души.

Юаньские власти хотели, как лучше, а вышло… совсем не так, как хотели. Они удосужились, наконец, заняться обузданием Хуанхэ. Для этого были согнаны огромные толпы крестьян. Которые и так были изрядно озлоблены, а скопом представляли из себя совсем уже взрывоопасную массу — и, скорее всего, их плохо кормили. Благо, нашлись и вдохновители.

Буддийское тайное общество «Белый лотос» давно уже ожидало пришествия Майтрейи — «Будды грядущего» и начала «счастливой эры». А следуя манихейским влияниям, «Белый лотос» это грядущее счастье связывал с воцарением новой династии Мин, что значит «Светлая». Как раз к тому времени, чтобы не сидеть в ожидании пришествия сложа руки, секта приступила к широкой пропаганде борьбы с чужеродной властью и к формированию «красных войск».

Почин пришелся как нельзя более кстати — скопившиеся на берегах Хуанхэ крестьяне дружно надели на головы красные повязки и объявили себя красноармейцами. Затем спрос породил предложение — один из руководителей восстания Хань Шаньтун оказался отпрыском династии Сун, а потому был провозглашен императором. Во главе боевых отрядов встал Лю Футун из братства «Белого лотоса». Интересно, что юаньские власти осуждались восставшими не столько с национальных, сколько с конфуцианских позиций: «В стране правят подлость и лесть… воры стали чиновниками, а чиновники — ворами». Победоносные «красные войска» развернулись по всему Северу: заняли Кайфын, дошли до Великой стены и подступали к столице.

В центральных районах тоже выступили навстречу Майтрейе с оружием в руках. Здесь было много крупных городов, и их население присоединялось к восставшим. Движение было направлено не только против юаньских властей, но и против владельцев больших поместий. Во главе его стоял сначала Го Цзясин, отец которого был странствующим предсказателем, а мать слепой нищенкой. В 1355 г. он погиб, и тогда командование принял на себя Чжу Юаньчжан (1328–1398 гг.). Крестьянский сын, на чью долю выпало немало жизненных невзгод, он рано осиротел (родителей унесла чума) и поступил послушником в буддийский монастырь, где фактически находился на положении слуги. Но человеком он сумел стать высокообразованным. Чжу Юаньчжану суждено было великое будущее — стать основателем той самой вожделенной «светлой» династии.

Но до этого предстояли еще годы борьбы. Пока же повстанцы Центра признавали Хань Шаньтуна достойным правопреемником сунской династии (хотя их собственный предводитель Чжу Юаньчжан не исключал, что он сам и есть Майтрейя). А монголы были не теми людьми, чтобы вникать в чужие родословные и мистические чувства. Они не собирались уступать то, что давно уже считали своим кровным. Юаньский двор стал выдвигать на самые высокие государственные посты китайцев — надо сказать, что значительная часть северных чиновников-ханьцев сохраняла верность правящей династии. Для битв с «красными войсками» собирались отборные части. Усилия правительства не пропали даром: в 1363 г. северный главком Лю Футун пал в битве, значительная часть его армии была уничтожена.

А вот Чжу Юаньчжан одерживал победу за победой. И он мог положиться на местных китайских чиновников, выбирая из их среды себе советников — в отличие от своих северных коллег, в массе они не желали и дальше признавать императора-монгола Сыном Неба (будь он хоть заодно и сыном китаянки).

В 1368 г. Чжу Юаньчжан, обосновавшийся в Нанкине, был провозглашен первым императором династии Мин. В том же году его войска вступили в Пекин. Разбитый монгольский владыка бежал в те самые степи, из которых полтора столетия назад начал свой кровавый поход «Сотрясатель вселенной» Чингисхан. Однако в оставленной им Поднебесной окончательное замирение наступило только через 20 лет — в провинциях хватало самостийников различной национальной принадлежности (особенно крепко держались монголы в Сычуани и Юань-нани). Когда это наконец закончилось, подавляющее большинство монголов стало обитать там, где им и приличествует — в родных монгольских степях (ныне это государство Монголия и провинция КНР Внутренняя Монголия).

МИН: КОНТРАСТЫ НАЧАЛА СВЕТЛОЙ ДИНАСТИИ

Император Чжу Юаньчжан (1328–1398 гг., правил в 1368–1398 гг.), своей столицей сделал Нанкин, окружив город пятидесятикилометровой стеной и соорудив в нем храм в честь своих предков. Титул Сына Неба он принял посредством сложного древнего ритуала. Совершив жертвоприношения на алтарях Неба и Земли, он терпеливо дожидался согласия духов — но и получив его, трижды отказывался от высочайшей чести обладания Мандатом.

Пройдя трудный жизненный путь, он и сам был человеком сложным и нелегким для окружающих. Невольный трепет вызывала его неординарная внешность: высокая, плечистая, угловатая фигура, большая голова с рублеными чертами изрытого оспой лица, с огромным, квадратным, выдающимся вперед подбородком. Был истинным конфуцианцем в своих государственных установлениях, но в то же время за отношение к придворным и чиновникам его иногда сравнивали с древним деспотом Цинь Шихуанди (очевидно, он не мог забыть ренегатства чиновников Севера в годы борьбы с Юань). А в своем неустанном стремлении к знаниям был под стать другому великому крестьянскому сыну — нашему Ломоносову. Даже будучи с головой погружен в императорские заботы, он нашел время для написания глубокого и пространного комментария к «Дао-дэ цзин» — полному сокровенного смысла главному памятнику даосской мысли.

Утверждая заново основы жизни Поднебесной, император восстановил многое из того, что было в древней Тан, с ее надельной системой (не всегда, правда, называя вещи своими именами), но кое-что позаимствовал и из опыта юаньского периода — например, ему явно импонировал установленный монголами дотошный учет и контроль.

Главную опору императорской власти Чжу Юаньчжан видел в сильной сельской общине, состоящей из тружеников-землевладельцев, имущество которых защищено от всякого рода поползновений «частного интереса». Деятельность императорского правительства по отношению к деревне привела к тому, что на Севере и в бассейне Янцзы почти не осталось бесправных арендаторов. Для того, чтобы наделить желающих землей, возможностей было достаточно: государство располагало для этого землями, числящимися при монголах как казенные, теми, что были конфискованы сначала у юаньских вельмож и их сторонников, а потом у жертв репрессий (о которых, увы, речь впереди).

Уже в 1370 г. была проведена перепись населения (участие в ней было обязательным), при которой учитывались как все души, так и находящееся в распоряжении каждого двора имущество. Круговая порука в отношении выплаты налогов и отработки повинностей была сохранена и усилена — 10 дворов составляли цзя, 10 цзя — ли, почему система и получила название лицзя. Но в ней не было бы ничего нового, если бы император не сделал ее орудием проведения принципа социальной гармонии от самого верха до самой основы — проливающего пот на матушку-землю крестьянина.

Большое значение придавалось местному самоуправлению и включению его в государственную систему власти. Ключевыми фигурами становились деревенские старейшины, избираемые из заслуживающих уважения крестьян не моложе пятидесяти лет. Они работали в тесном контакте с главами десятидворок (цзя) и сотен (ли).

В обязанности старейшин, наряду с прочими, входило осведомление высших властей о недостойном поведении местных чиновников и составление детальной отчетности о состоянии земель и дворов. Представленные ими сведения на волостном уровне (в городах — на уровне кварталов) объединялись в «желтый реестр» — названный так по цвету бумаги, в которую он оборачивался. Свод, произведенный на провинциальном уровне, по тому же признаку назывался «рыбье-чешуйчатым» (иногда переводят как «голубой»). Реестры периодически уточнялись, что позволяло верховной власти иметь детальную и достоверную информацию как о численности и благосостоянии своих подданных, так и о направлении протекающих в их среде имущественных процессов.

Каждый глава семьи раз в десять лет должен был исполнять обязанности старосты десятидворки. Все мужчины, кроме него, должны были нести трудовую повинность. Впрочем, считалось, что он тоже отбывает ее — только на своем высоком посту. На крестьянскую долю обычно выпадали отработки, относящиеся к разряду смешанных: это могли быть как, например, работы по поддержанию и развитию ирригации и дорог, так и исполнение разных обязанностей в присутственных местах, доставка властям топлива, взвешивание зерна, поступающего в качестве налогов, охрана общественного порядка.

Ирригации, запущенной в монгольские времена, уделялось очень большое внимание, реализованные проекты исчислялись тысячами — это было одной из основных причин довольно благополучного состояния земледелия в эпоху Мин.