Китай. Большой исторический путеводитель: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Скончался первый император минской династии в 1398 г., в возрасте 70 лет. За ним, совершив самоубийство, добровольно последовало 38 из 40 его наложниц. Это соответствовало монгольским обычаям, которые так не любил Чжу Юаньчжан, но которые, как оказалось, смогли оставить смертоносные побеги в китайских душах.

МИН: НЕОДНОЗНАЧНАЯ СТАБИЛЬНОСТЬ

Покойный император оставил после себя указ о престолонаследии, по которому, как в феодальной Европе, трон должен переходить к старшему сыну, а если тот не переживет отца — к его старшему сыну, то есть к внуку предшественника. Так и вышло, и вторым императором минской династии стал шестнадцатилетний Чжу Юньвэнь. В отличие от деда, это был юноша с мягким характером, но такой же страстный любитель книг.

В качестве советников он окружил себя учеными конфуцианцами. Были снижены налоги и ограничены размеры имущества буддийских и даосских монастырей. Но когда правительство попыталось указать удельным князьям на отведенное им по указу Чжу Юаньчжана место, оказалось, что тот напрасно надеялся на их родственную лояльность.

Сын Чжу Юаньчжана и дядя молодого императора — Чжу Ди основательно обустроился в своем северокитайском уделе, в который входил и Пекин. Человек властный и решительный, он успешно воевал с монголами, увеличил и закалил в боях свою армию. Уже в 1399 г. он затеял распри с соседними князьями, что привело к череде усобиц, переросших в гражданскую войну.

В 1402 г. его войска, благодаря открывшим городские ворота предателям, ворвались в Нанкин. Императорский дворец запылал, и в его развалинах были потом обнаружен три обгоревших трупа. Победители решили, что это император, императрица и их старший сын.

Однако многие были уверены, что свергнутый государь успел остричь волосы, переодеться в монашеское облачение — и отравился странствовать с посохом по Китаю. Есть основания надеяться, что это не стопроцентная легенда.

Восторжествовавший удельный князь сделался новым императором (правил до 1424 г.). Эпоху своего правления он назвал Юн Лэ («Долгая радость») — так часто называют в источниках и его самого. Возможно, частично своим успехом он обязан тому, что, по монгольским обычаям, имел обыкновение ходить в старом белье и не мыться — «чтобы не смывать счастья». Второго сына предшественника, которому было всего два года, и всю его родню он отправил в заточение. Малышу суждено было состариться там и выйти на волю только в возрасте 57 лет. Юн Лэ не помиловал многих приближенных Чжу Юньвэня и остававшихся верными ему во время войны чиновников — тысячи их были осуждены на казнь, каторгу или ссылку.

Придя к власти во многом благодаря обладанию собственным княжеством, он вовсе не желал, чтобы кто-то устроил ему то же самое, что он — предшественнику. Поэтому удельное властительство было отменено, но императорский клан перешел на государственное содержание и составил собой наследственную аристократию (через несколько поколений эти господа расплодились так, что мало не показалось, и это создавало серьезные финансовые проблемы). К ней присоединились и многие военачальники императора — он щедро раздавал им поместья, а их сыновья наследовали почетные титулы.

В целом бюрократический аппарат был сохранен, управление осуществлялось с привлечением ученых из Академии Хан-линь. Выполняла свое предназначение система экзаменов: на государственную службу поступали в основном те, кто успешно их сдал. Но недоверчивое отношение к сословию шэньши становилось уже характерной чертой династии Мин — поэтому евнухи не только привлекались к делам как исполнители, но и уже дорывались до власти. Они шпионили за всеми госслужащими, а вскоре под их контролем оказалось такое зловещее ведомство, как «Восточный склад» — тайная полиция. Мы уже говорили, что мало кто из этой категории граждан руководствовался в своей деятельности не своекорыстными мотивами, а благом отечества. Но суровый император держал их пока в установленных им рамках. Тем не менее, они часто были кстати — всегда под рукой. Отправиться со срочным заданием, посмотреть, что творится в казенных мастерских и на складах, разнюхать, кто чем дышит. Бюрократическая машина — она отлаженная, но не оперативная, с «китайскими церемониями». А эти — как «чиновники по особым поручениям». Евнухам же, выходцам из беднейших семей или инородцам, кроме как на милость повелителя, надеяться в этом злом мире было не на что. Их презирала (хоть и побаивалась) придворная знать, их ненавидели служилые умники — шэньши. Так что в их интересах было хранить верность господину.

По примеру своего великого отца Чжу Юаньчжана, Юн Лэ удосужился написать предназначенный для широкого прочтения трактат, в котором поучал, какими этическими нормами должны руководствоваться и государь, и его подданные, чтобы быть примерными конфуцианцами. По его инициативе немало было сделано для науки. Появились новые версии историй правления династий Поднебесной (при создании которых не упускалась из виду необходимость подчеркнуть лишний раз правомерность его собственного прихода к власти). Выдающимся событием стало составление огромной, содержащей 22 тысячи разделов антологии, получившей название «Великий сборник философии человеческой природы». Над ней трудилось более двух тысяч ученых, а в круг отраженных в ней знаний вошли классическая философия, история, ритуалы и этикет, военное дело, законодательство, медицина, драмы и даже сказки. Этот труд снискал большую популярность не только в Поднебесной, но и во многих окрестных странах, чем способствовал еще большему распространению китайской культуры.

Главную свою резиденцию Юн Лэ перенес из Нанкина в Пекин (который был переименован при этом в Бэйцзин, и носил это имя на протяжении нескольких веков, но мы будем употреблять привычное название славного города). Пекин в течение пятнадцати лет кардинальным образом перестраивался, чем неустанно занимались множество архитекторов и сотни тысяч рабочих, и принял тот прекрасный облик, который в значительной своей части сохранился и до наших дней. Одним из величайших памятников мировой архитектуры и ландшафтного искусства (а также науки «ветров и вод» фэн-шуй) стала императорская резиденция — Запретный город. Этот огромный комплекс из десятков дворцов и парков поражает в первую очередь не размерами (китайцы к этому никогда не стремились), а глубоко органичным единением архитектуры и живой природы, тем воплощенным символизмом, который позволяет душе вознестись к первоосновам бытия — Пути Дао.

В ту эпоху увеличилось в размерах и зажило более насыщенной жизнью немало городов. Следует выделить Нанкин, Ханчжоу, Сучжоу. Пекин и Нанкин, возможно, были уже городами-«миллионерами».

Появлялись и новые крупные центры, некоторые из которых далеко не сразу получили городской статус, а их жители не очень этого и добивались. В штатных городах бдительнее был надзор налогового ведомства, а ремесленников постоянно привлекали к работам на казенных предприятиях. Крупнейшие центры фарфорового производства, изделия которых славились и в Европе, долгое время существовали как населенные кустарями и торговцами поселки, стихийно возникшие и стихийно разросшиеся — число дворов во многих уже давно перевалило за тысячу. С другой стороны, появились предприятия, которые и по современным меркам можно отнести к крупному промышленному производству. В южной провинции Гуанси на 300 металлургических заводах было занято 50 тысяч рабочих. Появлялись ткацкие фабрики, выпускающие шелковые и хлопчатобумажные ткани, фабрики по производству бумаги и керамики. Крупное купечество — промышленники, торговцы и банкиры — стало оформляться во влиятельный социальный слой, «имеющий о себе понятие».

В деревне первая половина минской эпохи тоже была достаточно благополучной. Из Вьетнама были заимствованы более совершенные методы ирригации, появились новые культуры: арахис, сладкий картофель батат и другие. Но хозяйство становилось, говоря научным языком, все более трудоинтенсивным, а если проще — крестьянину приходилось проливать все больше пота на единицу площади. Во многих местностях мотыга вытесняла плуг: только так можно было обеспечить более тщательный уход и собрать более высокий урожай со своего надела. Без этого все возрастающему населению было не прокормиться — число ханьцев уже приближалось к 150 миллионам. При Юн Лэ был реконструирован Великий канал — в первую очередь для того, чтобы доставлять по нему больше риса в Пекин и окружающие его районы.

Но по самой своей сути такое направление развития сельского хозяйства могло давать прирост урожайности только до поры до времени — ведь семь потов из человека можно выжать только в поговорке, а возможностей и стимулов для совершенствования орудий труда и агротехники было маловато.

Во внешней политике Юн Лэ сразу же чуть было не пришлось расхлебывать кашу, заваренную его предшественниками — да такую крутую, что недолго было и подавиться.

Видно, не отойдя еще от радостного возбуждения при мысли о том, что их недавно освободившееся отечество — опять самая могучая и самая культурная в мире Поднебесная, они оба отправили по посольству в Самарканд, к очередному монгольскому (западномонгольскому) завоевателю полусвета «Железному хромцу» Тимуру (Тамерлану). Дипломаты везли с собой очень легкомысленные грамоты, в которых ему — повелителю всей Центральной Азии, Афганистана, Ирана, Закавказья; тому, чьи войска захватили Дамаск, заходили в Индию, Междуречье, Малую Азию, на юг России, — предписывалось выразить чувство глубокого почтения к китайскому императору и приступить к выплате дани.

Послы за такую наглость поплатились головами, а Тимур приступил к подготовке еще одного большого похода. Он решил для себя, что так дешево, как в прошлый раз (при Юань), китайцы не отделаются. А кто уцелеет, будет обращен в ислам. Как бы обернулось все на самом деле — можно только строить предположения, потому что в 1405 г. «Железный хромец» неожиданно скончался, а его наследники принялись делить то, что есть, а не думать о новых приобретениях.

Кстати, о дани. Ханьские правители, как мы помним, в отличие от владык прочих восточных супердержав, не видели в ней источник обогащения. Совсем даже напротив. Приняв подношение как свидетельство своего сюзеренитета и высокого престижа, императоры одаривали почтительного вассала в куда большем размере. Так что находилось немало прохиндеев международного пошиба, которые приводили в Пекин караван и выдавали его за якобы посланный Сыну Неба их повелителем — и грузили на своих верблюдов такую ответную милость, что ни в жизнь бы не выручили столько честной торговлей. Видимо, что-то заподозрив, китайское правительство стало квотировать изъявления покорности: от такого-то царства-государства не более, чем столько-то караванов в год.

Нечто подобное наблюдаем и в тех грандиозных морских экспедициях, которые отправляли Юн Лэ и его преемники в дальние, очень дальние и совсем неведомые страны. В период с 1405 по 1433 г. их было снаряжено семь, и все возглавлял отважный адмирал евнух Чжэн Хэ, мусульманин по вероисповеданию. Строились и снаряжались огромные — длиной в полтораста метров, многопалубные, девятимачтовые океанские корабли. На корабли эскадры, насчитывающей многие десятки вымпелов, погружались до 30 тысяч человек экипажа, солдат, обслуживающего персонала и ученых. Мореплаватели побывали в странах Индокитая,  Малайе, на Филиппинах, Суматре, Яве. Затем их путь лежал к берегам Индии, Шри-Ланки, к Персидскому заливу. Достигли даже побережья Восточной Африки.