— Я не знаю, что ты задумала, но думаю, что это не понравится Аизаве-сенсею и остальным учителям.
— Аизаве-сенсею, — в тон ему повторила она, — определённо нравится моя игра, но он пока никак не поймёт её сути. Да и ты, Тодороки-кун, тоже, по-видимому, меня не понимаешь.
В её голосе не было разочарования, но и чего-то другого тоже не было, однако...
— А где сейчас Мидория-кун?
Шото нахмурился. К чему этот вопрос?
Видя, как напрягся Тодороки, она продолжила, растягивая фразы, голосом расставляя акценты там, где ей вздумается.
— Сейчас он тут, а спустя минуту его нет. Вот идёт он, идёт, и тут «Бах»! И на голову ему падает цветочный горшок! Вроде ничего особенного, а небольшое сотрясение ему гарантировано.
«Это блеф. Слишком очевидно, что она врёт. Мидория в состоянии сам о себе позаботиться. Нет смысла за него волноваться».
— И вот он корчится в болезненной агонии, а рядом совсем никого нет! Никого, кто бы помог ему! Бедняга… — по её лицу вновь расползся оскал, и по телу Тодороки словно разлился страх. В голове, словно кто-то неожиданно вложил её, упрямо пульсировала одна единственная ужасающая мысль: это был не блеф!
Невозможно так врать. Это значит, что, пока он здесь стоит и пытается из неё что-нибудь вытянуть, с Мидорией уже что-нибудь могло случиться.
Намие хмыкнула и повернулась к нему спиной.
— Ну, раз ты не хочешь играть, то я не в силах тебя заставить. Беги, пока ничего ещё не произошло, а то мало ли…
Алый свет заката ужасающе подходил ей. Эхо шагов дробью отстукивало прямо в его висках, а длинная тень падала на лицо Шото, полностью покрывая его этой чернью.
Тодороки вспомнил. Это ощущение. Оно точно такое же, как при встрече с Пятном. Эта одержимость в глазах и еле заметный тлеющий огонёк безумия. Эта харизма…
Это оно. Ошибки быть не может.
Он рванул к выходу, едва не поскальзываясь на ступеньках, но чудом удержался на ногах. Шото вертел головой по сторонам в поисках Изуку, но его нигде не было.
— Мидория! — закричал он, чувствуя, как сжимаются внутри лёгкие от недостатка воздуха.
На покачнувшейся ветке каркнула ворона. Ветер подхватил иссохшую от палящих солнечных лучей листву и унёс её куда-то далеко. Порыв ветра ударил в лицо, заставляя зажмуриться. Сердце в груди болезненно заныло, словно предчувствуя что-то плохое, но Тодороки боялся предположить, что может быть ещё хуже.
— Тодороки-кун? — раздался удивлённый голос откуда-то сбоку.
Шото снова рванул вперёд и, завернув за угол, увидел сидящего на корточках Мидорию, что склонился над разбитым цветочным горшком.
— Что-то случилось? — осторожно начал Изуку, видя странное состояние друга.
— Это я должен спрашивать… Что это? — он кивнул на горшок.
— Не знаю. Я ждал тебя на крыльце, когда услышал звук, будто бы что-то разбилось. Пошёл посмотреть, а тут горшок. Похоже, что кто-то открыл окно и выставил его на подоконник, а он и упал.
Но Тодороки уже не слушал. Всё внутри него затряслось от ужаса, потому что он знал, для чего именно предназначался этот горшок. И то, что он сейчас лежит, разбитый, на земле — чудо!
Более не контролируя себя, Шото присел рядом, переводя дух, и резко подался вперёд, обнимая Изуку.
От такого неожиданного жеста Мидория оторопел. Он непонимающе смотрел на топорщащиеся на затылке волосы парня и чувствовал, как бешено бьётся его сердце.
— Всё точно в порядке? — Изуку всё ещё надеялся, что ему ответят, тоже расскажут, что всё-таки происходит и почему все так странно себя ведут.
Однако снова ничего не последовало на его вопрос.
— Я испугался… — еле слышно произносит Тодороки и сжимает его в объятиях ещё сильнее.
Как правильнее поступить, Мидория не знает, поэтому просто обнимает парня в ответ, слегка похлопывая по спине. Он ведь правильно интерпретировал этот дружеский жест?