Евангелие от Магдалины: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Пошли обратно! — Мудрый Цыпин взял под руку Михалыча. — Эти сволочи не повезут, пока мы тут эти портянки не купим! Ничего!

И они: седой благородный Цыпа и грузный Михалыч, отяжелевший, растерявшийся, на негнущихся ногах, — снова спустились по лестнице.

Цыпа первый показал пример, купив за доллар огромный папирус «Суд Осириса»: бог смерти Анубис вводит грешную душу на суд Осириса, сидящего в двух своих коронах на троне, и два маленьких шакаленка взвешивают душу грешника на весах: на одну чашу кладут душу, а на другую — перо богини справедливости Маат. Что перетянет? Душа должна быть легче — тогда умерший направляется в рай... Когда-то так будут взвешивать и наши души.

Впрочем, и жестокость тоже имеет свои объяснения. Когда мы, снова усевшись в повозки к этим не совсем хорошим мальчикам, ехали мимо дырявых мазанок, к повозкам со всех сторон кидались грязные, тощие, шелудивые дети, вопили, клянчили, а наши отроки, свесившись с облучка, азартно хлестали детишек, хватающихся прямо за вращающиеся спицы, кнутом. Единственное объяснение, которое я смогла найти этому, состояло в том, что и этих отроков, когда они были детьми, так же хлестали старшие. Преемственность поколений. Да, на суде Осириса легче перышка вряд ли будет хоть какая-то душа!

Мы вырвались из удушающего коридора пыли на главную дорогу, и — вот оно, счастье: наконец-то повеяло прохладой, можно было вдохнуть хоть какой-то воздух... Близко Нил!

И вот наша кавалькада цокала по широкой нарядной набережной — Нил был внизу, за перилами, но его не было видно — только по свободному, ничем не закрытому небу с той стороны чувствовалось, что там простор, вода!

Наконец мы свернули на круглую площадку, нависшую над водой. Вот он, Нил, — под обрывом внизу. Ярко-синий, каким он и казался с высоты, с торчащими там и сям из воды яркими мокрыми скалами: чтобы поднять здесь воду и плавать, и строилась Асуанская ГЭС.

И сразу же — без перерыва — пошла новая напасть. Какие-то дикие, встрепанные, запыленные люди подскочили к повозкам и стали вытаскивать наши баулы и куда-то уносить. Опомнившись, наши вцеплялись в свое богатство, те, смеясь, тащили к себе. Самое ужасное, что и наши конные бандиты были с ними заодно: ногами выталкивали из своих кибиток наши баулы и при этом еще радостно хохотали. Никак не привыкнуть к здешнему сервису — даже грабят с улыбкой! Что делать, вокруг ни полиции, ни вообще никаких людей в форме: только бредут по аллее вдоль берега меланхоличные египтяне в белых бурнусах с капюшонами да идут, напряженно улыбаясь, крохотные японцы с фотоаппаратами — ни к кому толком не кинуться с криком: ратуйте!

Да, тяжело русским на чужбине.

Пришлось, как и всегда, надеяться лишь на себя и решать все самой. Я пригляделась к грабителям, отнимающим и уволакивающим наши узлы куда-то вниз, и вдруг заметила, что в форме именно они, грабители. Хотя форма какая-то неказистая — выцветшие бледно-голубые робы, но что-то это значит? А вдруг — матросы? Чем черт не шутит? Похоже на то. Я крикнула: «Отдавайте, они с корабля!» — и, кажется, не ошиблась: наши красно-клетчатые и сине-клетчатые баулы поплыли вниз, по направлению к воде. Но что же получается: они знают нас и наш корабль, на котором мы поплывем? У нас с нашими компьютерами наверняка бы все перепутали. А тут — как несется впереди нас весть о нашем маршруте, если даже мы сами его не знаем? Но все впереди нас всё знают про нас. Каким ветром это доносится?

Красные дьяволята теперь не отпускали нас, цепляли за руки:

— Бакшиш, бакшиш!

Кроме того, что им заплатили при посадке, они требовали еще. Но много ли ласки мы видели от них?

— Нет, не такой уж я друг детей! — пробормотал Митя, вырывая рукав из цепких грязных пальцев юного ямщика.

— Если ты не дашь каждому по десятке, ты меня больше не увидишь! — наседала Мальвинка на папу.

Михалыч мялся. Мальвинка буквально дрожала от страсти. Ей, конечно, казалось, что именно сейчас — ее звездный час, что именно сейчас она борется за справедливость и что эти вот грязноватые хлопцы — самые угнетенные и самые лучшие люди на земле.

Как объяснить ей, что все иначе? Не объяснишь, пока не опалится в этом огне! Михалыч со вздохом протянул ей «полтинник». Мальвинка радостно схватила пятидесятидолларовую бумажку, вскинула ее над головой, как знамя свободы, затем издала победный клич и — вдруг вспрыгнула на облучок к своему «кабальеро», ухватила вожжи, стеганула лошадь, и их коляска помчалась. Вся кавалькада со свистом и улюлюканьем исчезла. Мы смотрели им вслед.

— Боюсь, это она украла звездочку! — шепнул мне Митя.

Корабль дураков

Мы стали спускаться по лестнице. Спустившись до половины, с промежуточной площадки мы увидели корабли. Первый был прижат прямо к бетонной набережной. Чувствовалось, что штормы и волны никогда не колотят этот берег: так спокойно, безмятежно корабль прижался к нему. К первому кораблю прижался второй, к нему — третий. Всего их было шесть — с плоскими крышами. На крышах — лазурные бассейны с белыми шезлонгами вокруг них. В некоторых, зажмурившись и вытянув ноги, сидели люди и загорали.

Ближайший к берегу корабль был в тени, остальные — уже на солнце. Блаженством и безмятежностью веяло от этой картины.

Мы спустились по лесенке к воде и по пружинистому трапу вошли в холл первого корабля, потом вошли во второй, из второго — в третий, из третьего — в четвертый... каждый холл, а значит и корабль был сделан в духе какой-то страны с ее символом: холл с Эйфелевой башней, со статуей Свободы, Биг-Беном... наш теплоход, самый последний, оказался именно «египетским»: в углу холла стояла небольшая, но, судя по обколотости и обшарпанности (не было половины головы), подлинная скульптура египетского бога плодородия Мина с довольно внушительным символом плодородия наперевес. Но то, что это наш теплоход, я поняла не по этому, а по сваленным в холле нашим баулам: не все еще успели сюда спуститься, некоторые шли следом за мной. Но, к счастью, символ плодородия был не таким уж гигантским (кому это нужно?) и проходу не мешал. Мы подошли к стойке. Портье смотрел на меня каким-то странным взглядом, как бы восторженным и в то же время обращенным как бы внутрь. Может быть, наркоман? Его дело! Выглядел он, тем не менее, довольно импозантно: белый морской сюртук, высокий лоб, решительный нос, густые брови. Несмотря на свой несколько отрешенный вид, он оценивал каждого довольно цепко: брал паспорт, потом смотрел в какой-то список (кто ему, интересно, его прислал?), но окончательное решение он принимал, глядя на лица... и не только на лица. Меня, например, оценивал долго — явно не только по лицу. Зато оценил, видимо, высоко, дав ключ от первой каюты по коридору (царственно приблизил к себе). Не сам ли это бог Мин во плоти? А боги, как известно, не ошибаются. Правда, египетские боги в своей мифологии наделали ошибок немало.

Митю он, наоборот, оценил слишком низко (или слишком высоко), сослав его в дальний конец коридора, да еще с противоположной стороны. Видимо, в заботы портье входят и заботы о нравственности, и ему не понравилось, что мы с Митей стояли перед ним, слегка прислонясь друг к другу. Правда, в паспортах у нас стоял брачный штамп, но в иностранных паспортах брак не отмечается, и это, видимо, насторожило портье... Так что бог Мин стоит тут, видимо, лишь для красоты! Хотя под покровом ночи, когда усталый портье смежит веки, может быть, мне удастся прокрасться в каюту Мити... или наоборот. Будем молить бога Мина!

Митя доволок мой баул до моей каюты, впихнул, но под бдительным взглядом портье войти не решился и поплелся к себе.

Я села во вращающееся кожаное кресло перед столиком, щелкнула тумблером кондишна... Сверху пошел прохладный ветерок. Уф!

Чуть-чуть отдохнув и расслабившись, я решительно встала и снова пошла на штурм суровой реальности, пинками вбила баул в узкий шкафчик у входа, подняла пластинчатые жалюзи. Да, открывшаяся передо мной картина египетской жизни была далеко не полной. Бетонная стена набережной заканчивалась барьером, поднимающимся над плоскими корабельными крышами. На барьере том сидел старик египтянин в грязно-белом бурнусе, одну ногу подложив под себя, а другую выпростав и повесив над водой, направив в мою сторону. Ничего не могу сказать про первую ногу, но эта вторая нога, которую удалось мне увидеть, была исключительно грязной. Я даже ненадолго задумалась: а видела ли я в своей жизни когда-нибудь такую исключительно грязную ногу? Да пожалуй что и нет! Не напрасно съездила! Кто он был? Покинувшая нас — надеюсь, навсегда! — советская идеологическая машина с ходу назвала бы его безработным. Но почему-то хотелось ей возразить: а искал ли он когда-нибудь настоящую, серьезную работу, любил ли ее? Может быть, это просто портовый босяк, один из любимцев раннего Горького? Скорее всего! К тому же он не просто гордился своей ногой, но и был занят кое-каким делом: перед ним стоял сложный прибор, состоящий из длинной, торчащей из седой бороды изогнутой трубки и находящегося внизу устройства, напоминающего плоский заварной чайник. Из «чайника» вился дымок. Видимо, это и был популярный на Востоке кальян. Я вспомнила, что кальян был у Мары, иногда она им баловалась и давала затянуться мне. Но тот-то был драгоценный, из какого-нибудь эбенового дерева, с подставкой из перегородчатой эмали... Где теперь все это?.. Вопрос чисто лирический и к тому же риторический. Я-то как раз знала где!

Ну хорошо. Полюбовалась на ногу, и хватит. До бесконечности это продолжаться не может. Надо найти силы оторваться от этого. Для начала принять душ. Наполовину подняв платье, я глянула на кальянщика: может, неловко раздеваться перед представителем чужой страны, к тому же перед человеком, видимо, почтенным? А, ладно, решила я, он, мне кажется, слишком самоуглублен. Решительно стянула платье, потом, глянув на неподвижное его лицо, сняла все остальное и сунулась в душ.

Я вышла из него и некоторое время ходила по каюте в чем мать родила. Курильщик не реагировал. Видимо, я не входила в круг его интересов. Вот и хорошо.

Правда, окончательно убедиться в бесстрастности египетского населения мне не удалось: опровержение поступило буквально через минуту. Походив по каюте, я натянула на себя чисто условный сарафанчик, чуть-чуть, скорее условно, прикрывающий самые выдающиеся места. Ну что ж, если все египтяне так же бесстрастны, то наряд этот будет в самый раз — хоть немного подзагорю в октябре, если не удалось это сделать летом. Я намазала лицо, руки и ноги кремом, потом нашла розетку и воткнула фен — хоть и жара, но волосы просушить надо. Некоторое время я веяла на свои длинные рыжие кудри феном, словно улетая. Унесенные феном. Потом, пригнувшись, рассмотрела себя в зеркале над туалетным столиком. Странно, сколько было веснушек, и вот, видимо, от напряженной жизни лицо стало ровным и гладким, от веснушек остались лишь тени. Ничего, веснушек еще наловим!

После фена я почувствовала, что во рту очень сухо и горько: пустыня, мать твою! Надо пойти попросить у портье, этого земного воплощения бога Мина, какой-нибудь минеральной водички и заодно — что уж лукавить — проверить его реакцию (чуть было не подумала — эрекцию!). Вообще, проверить, как я сейчас гляжусь, на фоне роскоши, на мировом курорте. Результаты проверки превзошли все ожидания. По бобрику босиком, вся на босу ногу, на голое тело, в чисто условном сарафанчике, лишь прикрывающем божественные выпуклости, я плавно приблизилась к стойке. Портье за стойкой не оказалось — лишь торчали невостребованные ключи, которых оказалось довольно много. Порожняком поплывем? Очень хорошо. Все вдруг стало радовать меня. Все отлично! Любимый человек рядом, в десяти шагах, и скоро мы с ним поплывем вместе по солнечному Нилу. Солнце попадало в салон косо, срезанное дверью, и освещало и грело лишь ноги повыше колен. Я убедилась в этом, оглянувшись в большое, до пола, зеркало, которое оказалось сзади меня. Да, на ноги солнце и светит, и их же греет. И это необыкновенно приятно. В Питере никогда не поймаешь такой жаркий, веселый луч! По-прежнему через плечо я разглядывала себя. Не!.. Вполне! Не уверена, что я войду в мировую культуру, но прекрасные мои ноги точно там прозвучат: недавно один знакомый скульптор лепил их, как, впрочем, и все остальное, как он уверял, для скульптуры на станции метро «Молодежная».