— Во сколько?
— В девять утра.
— А мы во сколько вылетаем?
— В семь!
— Ну — вот и хорошо!
...Да, было такое дело с казанскими братьями — продала им самолетик... забыла рассказать!
Цыгане с гиком пустились в пляс. Сиротка безмолвствовала, пытаясь пронзить взглядом пространство и увидеть, в какой сказке я нахожусь.
— А нас... выпустят? — Она вдруг всхлипнула.
Совсем расклеилась.
— А ты, что ли, сомневаешься? — удивилась я.
Конечно, не выпустят.
Цыгане тут завели коронную: «К нам приехал наш любимый, Дмитрий Федорович да-ра-гой!» Если Сиротка расслышала здравицу, то, наверное, у нее волосы всюду стали дыбом: уж не на тот свет ли дозвонилась она?
— Ну... едем в Египет? — крикнула я Мите.
Цыгане упоминание Египта, древней своей родины, встретили радостным гвалтом.
— С теми-то? — крикнул Митя. — Ну, если я — единственный их шанс быть хорошими... Едем! — И он присосался к кубку.
— Ну, ты... «единственный шанс»... не напивайся! — сказала я Мите. — Завтра рано!
— А кто напивается? — удивился он.
В общем шуме и гвалте вдруг появился испуганный Роже, он вызвал нас с Митей на кухню (похоже, он все тут знал) и стал шептать, что мы отдаем магическую коллекцию розенкрейцеров из рук дьяволицы Мары прямо в руки Сатаны, — но он, Роже, может еще устроить, чтобы самолет наш посадили в Марселе, а коллекцию отправили в храм.
— Я с вами! — шепнула ему я.
Спали мы в эту ночь из-за обилия гостей, конечно, не так вольготно, как в предыдущую. Тогда мы занимали цельную тахту, а сейчас приладились на какой-то доске на ножках, типа гладильной, ухватив друг друга, как классические борцы. Тем не менее, Митя храпел вольготно. Заснула и я. Проснулась я резко: Митя с закрытыми глазами бормотал что-то на незнакомом языке. Так, находясь в ужасе, я снова заснула. Проснулась я снова резко оттого, что Митя тряс меня. Глаза его были широко открыты и смотрели на меня... Не признал?
— Слушай! — проговорил он.
— Слушаю.
— А батяню моего мы не можем в Египет взять?
— Нет.
— Пач-чему?!
— С батяней твоим мы окончательно запутаемся.
— Ясно!
Он снова резко заснул.
Проснулся он свежий и радостный, как, впрочем, и всякий раз.
— О!.. Где это мы?