Балтийские кондотьеры: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

– На котов у меня аллергии нет, – обиженно пробормотал Иениш и отвернулся, чтобы не показывать растянувшуюся на пол-лица улыбку. Все же выданное Иваном сравнение пришлось ему более чем по душе. Да и смеялся тот уж больно искренне и заразительно.

Вместо ста двадцати восьми человек бывшего экипажа минного крейсера, новый экипаж частной яхты насчитывал всего пятьдесят, зато мест для возможных пассажиров хватило бы еще на восемь десятков душ. Вот только дальний путь, суливший непростые условия на борту относительно небольшого корабля, диктовал определенные условия, и потому пассажирами должны были идти шестьдесят один моряк – три призовые партии и один наблюдатель от Русского Императорского флота, коим являлся капитан 1-го ранга Зарин, Сергей Аполлинариевич, официально числившийся сопровождающим перевозимого груза. Именно ему предстояло впоследствии составить доклад для Российского Императорского флота о действиях частного рейдера.

В отличие от многих офицеров будущего рейдера, набранных Иенишем большей частью из отставников, Зарин состоял на действительной службе. Вот только решение временного отделения военно-морского суда Кронштадтского порта, признавшего его частичную вину в гибели крейсера 1-го ранга «Витязь»[8], и последовавшая за этим канитель с решением вопроса по возмещению нанесенного казне ущерба, едва не заставили одного из опытнейших офицеров Российского Императорского флота наложить на себя руки, что и произошло в истории, коей уже не суждено было повториться. Этого офицера посоветовал Иенишу сам император при очередной встрече, поскольку хоть и утвердил решение суда, не хотел терять действительно опытного и преданного стране капитана 1-го ранга. А предоставить еще хоть какую-нибудь возможность подзаработать ему, до озвучивания чиновниками суммы, требуемой к возмещению, кроме как включить в состав будущей «каперской экспедиции», он не видел. Также во время своих зимних поисков кандидатов в команду Иениш сманил со службы минного офицера – лейтенанта Керна, занимавшего должность учителя минной школы, и своего старого знакомого – офицера Корпуса инженеров-механиков флота Яна Лева, которому также повезло уцелеть при гибели «Русалки». В Российском Императорском флоте и так пренебрежительно относились к офицерам КИМФ[9] и КФШ[10], не считая их ровней настоящим военно-морским офицерам, что выражалось даже в сухопутных званиях механиков и штурманов. А уж уцелевшего в крушении механика, не нашедшего в себе силы обеспечить бесперебойную работу машин, когда это было действительно необходимо, вообще задвинули куда подальше. И никого не интересовало то, что слабосильная машина броненосца была не просто старая, а древняя, и встала она не из-за технической поломки, а по причине затопления котельного отделения. В общем, в его лице нашли одного из виновников трагедии и уже даже начали немного поклевывать, когда Иениш сделал ему заманчивое предложение. Но куда более ценным приобретением, по мнению Ивана, стал помощник Яна в деле присмотра за машинами крейсера. Вышедший в отставку в звании помощника старшего инженера-механика Меньшиков Михаил Осипович обладал помимо болезненно-патриотичных взглядов одним немаловажным достоинством – он уже не первый год публиковался в журналах и газетах, а потому являлся идеальным орудием для начала информационной войны.

До середины июня яхта, бывшая еще месяц назад минным крейсером «Лейтенант Ильин» и получившая благодаря хохмачу-попаданцу наименование «Полярный лис», по никому не ведомым причинам вывозила на артиллерийские учения офицеров и матросов военно-морского флота, давая им возможность ознакомиться с новейшими 120-мм орудиями системы Канэ, что только-только стали поступать на вооружение флота. Вот только по тем же самым неимоверно странным стечениям обстоятельств две трети выстрелов по покачивающимся на волнах целевым щитам производили не военные, а моряки, состоящие в экипаже яхты, большая часть которых являлись отставниками, успевшими многие годы послужить в Российском Императорском флоте. А уж Иениш, последние годы состоявший в учебном артиллерийском отряде, вместе с получившим предложение занять должность старшего офицера «Полярного лиса» бывшим командиром канонерки «Туча» капитаном 2-го ранга Лушковым, расстарались на славу и соблазнили к себе на службу лучших артиллеристов.

Хорошо еще, удалось договориться о предоставлении снарядов и замене расстрелянных стволов орудий за счет казны в счет оплаты предоставляемых услуг по подготовке артиллеристов. Все же каждый 47-мм снаряд, которые расходовались сотнями для первоначальной подготовки всех артиллеристов, как своих, так и флотских, стоил три рубля с гривенником, да и отгружался исключительно в казну. То же самое касалось и стволов. Только из 120-мм пушек, к сожалению всех участников учебных выходов, удалось пострелять совсем немного. За четыре выхода на стрельбы оба орудия произвели всего сотню выстрелов, чтобы не допустить преждевременного расстрела стволов, замены которым пока не имелось. Обуховский завод обещал сдать следующую партию подобных орудий лишь в августе месяце. Да и снаряды к ним пока являлись большим дефицитом. Особенно осколочно-фугасные, которые пока даже не были приняты на вооружение Российского Императорского флота и потому заказывались во Франции. Причем снаряжались они мелинитом в том же количестве, что и снаряды, заказанные японцами, и вообще являлись их полными копиями. Разве что боеприпасы, заказываемые японцами, имели отдельное заряжание, а русские брали унитары.

За первую половину 1894 года, несмотря на участие во множестве проектов, Иениш тем не менее сумел неплохо отдохнуть и подлечиться многочисленными народными средствами от мучившего его высокого давления, что позволило ему вновь подняться на мостик корабля. Естественно, Мария Алексеевна, у которой уже заметно выпирал живот, была против мероприятия, в которое ввязывался ее супруг, но долгие годы замужества за моряком научили ее терпению, и потому, попеняв на непоседство своей второй половинки, благословила его на ратные подвиги, пообещав к возвращению уже родить тому еще одного сына, втайне надеясь на появление дочки. Виктор Христианович посчитал невозможным скрывать от супруги истинных целей будущего мероприятия, похоронив все ее надежды и чаяния на спокойную жизнь. Но мысли о будущем пополнении семейства и приятные хлопоты по превращению поднятых со дна Балтики ценностей в хрустящие или звонкие рубли позволяли ей отвлечься от грустных мыслей и не прозябать многие месяцы ожидания в ничегонеделании.

Отдав швартовы, вычищенный, вылизанный и подготовленный к дальнему походу «Полярный лис» вышел из Кронштадтской средней гавани, оставив за кормой два спешно достраиваемых минных крейсера, которым вскоре предстояло повторить его путь до тихоокеанского побережья Российской империи. Пройдя Купеческую стенку, у которой теснились несколько крупных пароходов, выстроенный на палубе экипаж ветеранов отсалютовал бастионам, охранявшим подходы к Кронштадту, после чего споро разбежался по своим местам. Путь предстоял не только долгий, но и невероятно тяжелый, особенно для небольшого корабля. К тому же время утекало, как вода сквозь пальцы, и потому, чтобы путь не затянулся на полгода, задолго до выхода было принято решение идти с минимумом остановок на бункеровку и отдых, что, впрочем, имея двойной, а где и тройной комплект экипажа, казалось вполне реально. В результате что рулевые, что кочегары и механики, наряду со старшими офицерами корабля, отстояв вахту в четыре часа, имели законные восемь часов отдыха.

По просьбе тех, кто участвовал в последнем злосчастном выходе «Русалки», Иван предоставил точные координаты ее упокоения, и, сделав небольшой крюк от кратчайшего маршрута, в девятом часу вечера «Полярный лис» застопорил ход. С его борта одетые в парадное офицеры и свободные от вахты матросы отдали последние почести погибшим морякам, произведя салют из розданных команде револьверов, после чего в море был опущен поминальный венок и проведен короткий молебен.

Смахнув выступившую слезу, Иениш вернулся в рубку, так как вновь настала его очередь дежурства, разрешив свободным от вахты выдать двойную чарку для поминания всех отдавших жизнь на воинской службе. Сам же он приложился к коньяку только после смены, закрывшись в своей каюте вместе с Иваном и заспанным Протопоповым, отсылать которого досыпать положенное на отдых время не поднялась рука. Так, за бутылочкой «Шустовского», они и просидели втроем все четыре часа, пока не настало время дежурства Николая Николаевича. Причем последние два часа Протопопову не наливали, и тот был вынужден довольствоваться крепким и душистым кофе, который заодно отлично прогонял сон.

Весь следующий день они шли 13-узловым ходом, нигде не останавливаясь. Лишь на пару часов свежий ветер скрасил монотонность плавания, но, миновав Готланд, корабль вновь вышел в спокойные воды и, приняв на борт у Дрогденгского маяка лоцмана, в полдень 12 сентября стал на якорь на Копенгагенском рейде. Поскольку работы машин никаких нареканий не вызывали, за четыре часа загрузились углем и пресной водой, после чего вновь продолжили путь.

Утро следующего дня команда встречала уже в Немецком море. Знаменитое своими штормами, оно тем не менее позволило небольшому минному крейсеру прокрасться вдоль берегов Дании, Германии и Голландии и лишь на подходе к Английскому каналу слегка покачало небольшой корабль на волнах. Но поскольку зародившийся шторм лишь самым краем задел «Полярного лиса», особых проблем и переживаний экипажу он не доставил, украв не более узла скорости.

По той причине, что бывший «Лейтенант Ильин» на службе более не состоял, Иениш повел его не в Шербург, являвшийся одним из основных военно-морских портов Франции, а в Кале. Здесь он, довольный быстрым проходом Немецкого моря, дозволил команде сойти на берег и дал целые сутки на отдых. Являясь крупным торговым портом и оттого весьма многонациональным, Кале мог предложить уставшим морякам немало всевозможных развлечений – от дешевой выпивки и недорогих сговорчивых дам облегченного поведения для непритязательных матросов до изысканных ресторанов и театров для капитанов судов и представителей высшего общества. Одним словом, каждый мог найти здесь развлечение по карману. Главное, следовало не забывать следить за этим самым карманом, чтобы внезапно не обнаружить в нем аккуратный разрез, и при этом не забывать время от времени следить по сторонам, чтобы не пропустить момент и впечатать кулак в физиономию или под дых любителя легкой наживы первым. А о том, что подобных романтиков с большой дороги или изрядно набравшихся матросов, которым на очередной стакан недоставало пару франков, здесь хватало, можно было даже не говорить. Это являлось фактом, с которым требовалось считаться.

Внушение, проведенное Иенишем перед сходом на земную твердь, и солидный возраст большей части экипажа, в котором гнаться за всеми удовольствиями мира хотелось куда как меньше, нежели в юности, сыграли свою роль, и в назначенное время на борт «Полярного лиса» вернулись все. И даже практически целые – пара синяков и ссадин не в счет. Сам же капитан в компании Ивана и офицеров изрядно прогулялся по городу, способному похвастаться немалым количеством памятников архитектуры.

Удостоверившись за прошедшее время, что команда начинает срабатываться, следующий отрезок пути увеличили вполовину от двух предыдущих. Более трех дней минный крейсер шел вдоль европейского побережья к узкому горлышку Гибралтарского пролива, лишь проскочив Бискайский залив по прямой от острова Уэссан на мыс Финистере. Правда, ползти на последних килограммах угля непосредственно к Гибралтару ни у кого из офицеров не было ни малейшего желания, и потому очередную бункеровку проводили в Лиссабоне. Здесь солнце начинало жарить уж совсем немилосердно, и над палубой минного крейсера натянули белоснежные навесы, иначе даже деревянная палуба разогревалась до такой степени, что пройти по ней босиком не представлялось возможным.

Вот только во избежание проблем со здоровьем, дабы никто в команде впоследствии не мучился животом, сход на берег не был разрешен, а все свежие фрукты и овощи хорошенько ошпаривались кипятком, перед тем как отдать матросам на съедение. Сей способ позволил сократить количество страдальцев до минимума, но человек пять все равно всю последующую неделю стали частыми гостями в гальюне. Индивидуальная непереносимость того или иного продукта, общая слабость желудка или же непривычная жара, от которой нигде не было спасения, были виновниками их страданий или же что-то иное – осталось неизвестным. Бедолаг лишь посадили на постную гречку да освободили от обязанностей, дав возможность оклематься и не беспокоиться о возможном конфузе, ведь покинуть свой пост тот же рулевой не имел никакой возможности, а риск испачкать штаны, распространяя вокруг себя сногсшибательное зловонное амбре в ожидании сменщика и впоследствии становясь посмешищем для экипажа, был весьма высок. И лишь время от времени пролетавшие по палубе и трапам матросы с красными от напряжения лицами и выпученными глазами свидетельствовали о наличии на борту болезных. К моменту захода в порт Туниса все пятеро уже почти оклемались, но все же с опаской поглядывали на доставленные с берега продукты и все больше налегали на куда более привычные сухари.

Далее, чтобы обойти порты, принадлежащие Османской империи, пришлось делать крюк через Афины, где заодно удалось застать часть кораблей Средиземноморской эскадры Российского Императорского флота во главе с броненосцем «Император Николай I».

В отличие от всех прочих портов на пути с Балтики к Тихому океану, здесь русским морякам всегда были рады, и потому никаких проблем с отдыхом для команды не возникло. Офицеры минного крейсера, как бывшие, так и действующие, смогли найти немало знакомых на кораблях эскадры и, организовав чистку изрядно потрудившихся котлов, вынужденных в целях экономии и так немногочисленных средств пожирать не боевой уголь, большую часть времени пропадали в кают-компаниях русских кораблей, где с упоением рассказывали о поисках затонувших кладов и планах по освоению природных богатств Дальнего Востока.

Обсудили и весьма неприятную для пришедших с Балтики тему гибели в прошлом году изрядного количества кораблей и судов. И если Россия понесла количественные потери, то Англия – качественные, лишившись флагмана Средиземноморской эскадры, затонувшего в результате столкновения с другим броненосцем.

Закончив с обслуживанием корабля и распрощавшись с моряками русской эскадры, уже через двое суток удалось достичь Порт-Саида. Поставив корабль на якорь в ожидании лоцмана, экипаж «Полярного лиса» принялся разглядывать многочисленные пароходы, что, подобно им, ожидали своей очереди войти в порт и оттуда попасть в Суэцкий канал, либо уже преодолели его и, попав на большую воду, давали волю тысячам лошадиных сил паровых машин, которые при прохождении канала приходилось сильно сдерживать.

Стоянка непосредственно в порту продлилась не более шести часов, за которые догрузились углем и припасами да оформили разрешение на проход канала пятиузловой скоростью, являвшейся максимально допустимой для торговых пароходов и яхт. А вот находись они под военно-морским флагом, легко могли получить разрешение на скорость в девять узлов, являясь хорошим ходоком при скромных размерах.

Правда, для некоторых даже скорость в пять узлов в узости канала виделась чрезмерной, потому со временем они нагнали препятствие, носившее название «Линда». Итальянский почтовый пароход был пропущен в канал за пятнадцать минут до «Полярного лиса» и давал не более четырех – четырех с половиной узлов, так что время от времени Иенишу приходилось притормаживать, стопоря машину или даже давая реверс, чтобы держаться на безопасном расстоянии от попутчика. Предоставленный же лоцман на все предложения Иениша обогнать тихохода лишь отрицательно качал головой и ссылался на установленные правила прохождения канала. Даже когда навстречу прошел еще один пароход, из-за чего итальянцу пришлось прижаться чуть ли не вплотную к правому берегу, Иенишу не удалось уговорить лоцмана обойти его, так что, оставив всякие попытки ускориться, он сдал вахту Лушкову и с чистым сердцем отправился отдыхать.

Подобный прием прижимания к берегу им приходилось повторять еще несколько раз. Сперва часа через три на двадцать пятой миле, чтобы пропустить крупный встречный пароход. Потом на тридцать восьмой миле, где вдобавок команде пришлось изрядно поработать шестами, чтобы уберечь корабль от повреждений, так как из-за создаваемой встречным судном волны легкий минный крейсер начало сильно прижимать к берегу. В конечном итоге понадобилось даже спустить с левого борта шлюпку и, подав с кормы конец, дожидаться, пока она отбуксирует корабль подальше от берега из-за опасений повредить винты.

Лишь когда минный крейсер вышел в акваторию озера Тимшах, где взял нового лоцмана со станции Измаилия, они смогли обойти почтовый пароход, на котором замешкались со сменой «провожатого». Отвалив от станции, уже вскоре они вышли в Большое Горькое озеро, где без боязни можно было бы дать ход в тринадцать узлов, но правила диктовали иное, и потому крейсер все так же продолжал тащиться с разрешенной скоростью, рискуя заночевать в канале.

Около семи часов вечера лоцман отказался далее осуществлять проводку, ссылаясь на опускающуюся темноту, и поскольку до конца этого отрезка пути оставалось еще не менее трети, Иениш дал согласие на ночевку, ругаясь про себя о необходимости назначения дополнительных людей в ночные вахты, что уберегали бы корабль от наваливания на правый берег.

В Порт-Тефик, после которого уже начинался Суэцкий залив, они прибыли лишь в два часа пополудни. Надолго задерживаться здесь не имело смысла, и потому, забив углем под завязку все возможные помещения, Иениш повел крейсер на экономичных десяти узлах к французскому Обоку, до которого было чуть более 1300 миль. Несмотря на официальные союзнические отношения, французы, как и прочие европейские державы, урвавшие себе кусок Африки, не желали пускать русских на черный континент, оттого следующим родным портом теперь мог стать только Владивосток.

Иван же, не раз говоривший о своих интересах на Африканском континенте, совершенно случайно нашел среди матросов родственную душу, поведавшую ему о событиях пятилетней давности, когда полторы сотни терских казаков на свой страх и риск попытались организовать небольшое поселение на землях, которые французы уже считали своими.

– Я тогда, вашбродь, на крейсере «Забияка» служил. Вот мы, значит, вместе с пароходом «Чихачев» и забирали из французского плена казачков. Время свободного, несмотря на службу, имелось вдосталь, вот мы и разговорились с горемыками. За главного был у них Николай Иванович то ли Ашинов, то ли Ишанов. Вы уж извиняйте, позабыл уже за давностью лет. Так он нам многое поведал. После вахты соберемся, бывало, в кружок, он и начинает сказывать, как город русский хотел поставить в землях этих диких. Сказывал, «Новая Москва» город наречь собирался.

– Вот как? И что же случилось? Местные взбунтовались?

– Нет. С местными как раз твердый уговор имелся. Он же не просто так пришел, а многие годы в землях этих прожил, все дозволения на основание города ждал. Вот и дождался однажды. Вернулся в Россию, собрал полторы сотни казачков, батюшку опять же с собой позвал. Без веры-то никуда! Скинулись они, значит, сбережениями, зафрахтовали пароход да и высадились на том самом берегу, где сейчас французский Танжер стоит. Только в сам Танжер не пошли, а нашли какую-то старую заброшенную крепость да и принялись обустраиваться. Сады разбили, чтобы фрукты да ягоды заморские растить. Поля под просо вспахали. Дома поставили, склады да торговые лавки возводить начали. Думали торговлю со всеми вести. Но не сложилось. Французы, как прознали про строящийся город, выслали к нему флот да и обстреляли из орудий. Прежде, правда, прислали ультиматум, стало быть, сдать город, и точка. Вот только французским из казачков никто не владел. А когда вышли на берег для разговора, под обстрел с крейсера и канонерок как раз и попали. Кто погиб, кого поранило. Но большая часть, слава богу, не пострадала. Правда, в плен попали все. Следом уже мы пришли, забрали казачков, на том все и закончилось.

– Хм, интересно, – пробубнил себе под нос Иван. – Надо будет поискать этого Николая Ивановича. Такие люди нам вскоре ой как понадобятся.

[8] Крейсер 1-го ранга «Витязь» наскочил на подводные камни в районе порта Лазарева при проведении картографических работ. Все попытки спасти корабль не увенчались успехом, и впоследствии его обломки были проданы японской компании как металлолом. Выведен из состава флота 28 февраля 1893 года.

[9] Корпус инженеров-механиков флота.

[10] Корпус флотских штурманов.