Спокойные времена: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Однако… разве для этого мы живем? Для конца? Чтобы явилась она — старуха, до поры до времени скрытая за черной завесой? Чтобы явилась и увела за руку, увела к матушке… родной мамочке… а то и к Мете, которая… Что Мета?

При чем тут Мета, если он пишет вовсе о другой… если та, другая, внушила ему такую страсть, о которой жена его может только мечтать — и всегда могла лишь мечтать, не будем втирать очки самой себе, — ибо все, что имело отношение к ней, Марте, всегда несло на себе какой-то особый отпечаток, вызывало совсем иные мысли. И у других мужчин? Именно… в первую очередь… у них, так что высказать все это возможно совсем иными словами, иным языком; при чем же тут Мета? А при том, что отовсюду она смотрит на меня — та, кого я в жизни своей не видела, но которая стояла рядом со мной и с ним; та, Мета, это имя навсегда запечатлелось в его глазах, я отлично понимаю это, хотя и не говорю, молчу, хотя… а эта Оне… Начене… Уж если в таких выражениях о ней, дуре…

Она вся содрогнулась, эта скорчившаяся в кресле женщина, встала, посмотрела по сторонам, точно раздумывая, где же она оказалась. Улыбнулась. Все там же. Там же. И все то же. То же… Где мои таблетки? Вода?

Господи, до чего все глупо: эти мысли, эти ночи, таблетки! Марта, душа моя, ты понимаешь? Россыпи лекарств! Как тоскливо! Как пусто вокруг!.. Будто мигом погасли все солнца, все мириады огней, что сияли тебе в юности, водили по тому цветущему лугу; сгинуло девичье томление в теплые майские вечера, исчезло и то, подступающее с первыми августовскими туманами уныние ранней осени; осталась лишь эта ночь в Вильнюсе (но почему, почему в Вильнюсе? Ведь могла быть и в Любавасе, Паневежисе, Москве — где угодно), это просиженное, старомодное широкое кресло, этот стол с выдвинутыми ящиками и весь усеянный желтоватыми шуршащими листами, эти часы… да хотя бы и другие, привезенные откуда-то… его подарок себе самому…

Динь, динь, динь… динь… Четыре… Уже? А может, давно уже было четыре и только сейчас бьет?..

Страх… Страшно, потому что тихо. Потому что я все слышу. Даже тишину. Даже свои собственные мысли. Ах, дайте сюда шум!..

Чуть не бегом она подбегает к камину, где на полке блестит в темноте полированный радиоприемник, лихорадочно нажимает на клавиш.

«Lass mich noch einmal… in die weit’re Reise gehn…»[27]

Довольно! Довольно! Этих странствий, поездок… И всего остального. С меня хватит… Слышишь, Ауримас, — хватит! Слышишь, Эма? Да слышишь ты, несчастная?

«Что это? — она опирается ладонью о выступ камина. — Ответила? Эма отозвалась? В висках словно молоточки застучали: тук-тук-тук. Она? Да, да: шаги. Ее! Эмины!»

Позабыв все на свете, Марта в один прыжок кидается к окну. Совсем как молоденькая. Как здоровая. В висках стучит, колотится, в сердце покалывает: спокойней! Спокойней, спокойней, спокойней… Возьми себя в руки!..

Но… как взять себя в руки, как? Не заговорить? Совсем? Это невозможно. Это совершенно немыслимо. Оно разорвется, если она будет молчать, оно разлетится в клочья — это жалкое, многострадальное сердце. Или лопнет голова, этот сжатый в тугую пружину мозг… Молчать нет никакой возможности!.. Марта!..

А разговаривать? Думаешь, это легче? И что ей сказать? С чего начать? Как? Столько раз беседовали… как будто всё… сказано… Какими словами начну? Сегодня, вот-вот, сейчас. Чем эти слова будут отличаться от вчерашних или позавчерашних? От высказанных неделю, год назад? Чем?

А от них, от первых моих слов, зависит все. Весь дальнейший разговор. Даже, может, судьба. Даже моя судьба, ведь силы все убывают… убывают… и слова… слова кромешных ночей…

А шаги — рядом. За окном. За дверью. Знакомые. Острые, как удары молоточка. Опасливые, как по льду. Ее шаги.

Эма! Ты?

(Чей это голос? Мой?)

Открой И что за манера запирать дверь Сопрет вас кто-нибудь что ли тоже мне сокровища

Эма опять ты по ночам Что с тобой творится Эма

Молчит. Она. Эма. Вешает плащ и молчит. Вешает с трудом, неловко ощупывая вешалку. Не находит, натыкается, выпускает плащ из рук, он падает на ковер. Зеленый, в широких кляксах свежей уличной грязи. Эма смотрит, как плащ, шурша, падает; наблюдает мутным, совершенно чужим, каким-то нездешним взглядом и ничуть не пытается ни подхватить плащ, ни поднять его с пола. С какой стати! Ха-ха — смеется. Поворачивается на одной ноге на каблуке, мнет, скручивает ковровый ворс. Топает по коридору в сапогах, как была, оставляя за собой отвратительные грязные следы. Это грязь со всего города, изо всех гнусных закоулков. О-ля-ля — натыкается на зеркало. Вяло мотает головой, точно сонная молодая кобылка; дергает оголенным плечом, выглядывающим из прорехи порванной блузы. Ха! Где это я? Приглядывается. Дома? Уже дома? Странно… Где бы ты ни была, скажу я вам, люди добрые, все едино угодишь в родное гнездо. К священному очагу. Go home! Go home![28]

А это кто? Маманя? В тренировочном? Спортивный журнал пятидесятых годов! Что смотришь — прицениваешься?

Эма, ты опять…

(Нет слов, совсем нет никаких новых слов, эх!)

Ха…

…Нет, нет! Марта выпускает гардину: все это время мяла ее в руке, в разгоряченной руке. Не-ет! Это не она, не Эма. Еще нет. Пока нет… Не пришла…

Шаги минуют, удаляются — осторожные, точно по льду. Те самые, знакомые. Как удары молоточка. Ее шаги. Мимо, мимо. Мимо ворот. Мимо нашей вылизанной лестницы с кровелькой, похожей на козырек кепки. Мимо двери. Крепкой, дубовой. Мимо окна, у которого я стою. Мимо балконов — предмета всеобщей зависти. «Ух и балконы у вас, Глуоснене…» Мимо них, итальянских… Уже далеко, уже далеко, уже… За липами. Теми, давно сбросившими листву. За каштанами — и те без листьев, облетели. За соседним домом… Даль-ше, даль-ше, даль-ше…

Жжж!..

А это что? Припадает к окну. Неужели?..

Такси, такси — ночное пассажирское такси; она отступает от окна. Эма на машине?.. Ее Эма? В самом деле? Но кто? Кто привез ее на такси? Откуда? И за что катает? За что? За что?

Тебя на такси Эма Который уже раз Позволь спросить кто

[27] «Дай мне еще раз уехать в дальний путь…» (нем.).

[28] Домой! Домой! (англ.).