Спокойные времена: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Какой… Райнис?

— Тот… про кого ночью…

— Какой ночью? Опять бредишь?..

— Который каждую ночь… Который здесь каждую ночь…

Тень молчит. Маячит возле серых досок и молчит, как бы погруженная в свои мысли. Не знает, что Райнис всегда здесь? Всегда с Глуоснисом? С этим сумраком. С этими снами. Бредом. С постоянной яростной болью… Знает! Ведь если это знает он, Глуоснис…

— Поняла? — выкрикнул он.

— Нет уж… — дошелестело от стены (слышит!) ни тихо, ни громко, но уверенно. — Но поняла… Чего орешь, не поняла… И при чем тут я… Коли привезла… не испугалась…

— Вези в город!

— Потише, потише… тсс… Тихо…

И тогда он почувствовал, что тень исчезла, растворилась в глухой темени, которая внезапно хлынула черными черни-ламп в это сырое и пропитанное закисшим человеческим запахом помещеньице, его убежище; хлопнула дверь. А может, это окошечко за лампой, в которое, точно сквозь носик чайника, еще миг назад внутрь сочился молочно-сизый, перемешанный с солоноватой утренней свежестью свет; теперь света не было — тончайших пальцев, трогавших его и сближавших с жизнью. И женщины не было. Его охватила тревога, даже страх.

«Когда она ушла? — подумал он. — И как? И где я все-таки нахожусь? Где?..»

Превозмогая тупую боль в висках, он напряг слух, насторожился — ничего не услышал, протянул вперед руку, желая снова нащупать стену, убедиться, что не спит, что чувствует, — пальцы нашарили хлебную корку на ближней доске, рядом с его ложем, затем бутылку с остывшим, но щедро подслащенным чаем; зажмурился и жадно, почти не жуя, заглотнул несколько крупных кусков…»

«Не приходила она долго — так долго, что он, чувствуя, как возвращаются силы, заметил, что задыхается от голода. Он старательно обшарил доску (а может, лавку), которая находилась около его ложа и где недавно нашел чуть не полбуханки хлеба — не беда, что черствого и грубого помола, выбирать не приходится; сегодня же… Он даже пришел в удивление, не найдя ничего съестного, так как уже привык находить каждый день, просыпаясь, — и не только хлеб, но и сыр, творог, кусок сала, которое как бы само таяло во рту, не успеешь откусить, и уже — как в детстве жевательную резинку — жуешь, посасываешь солененькую шкурку, пока не засыпал снова; хлеб и остальная еда возникали как бы сами собой, в точности как и лекарства, таблетки, которые он проглатывал, не разгрызая, только запивая водой или молоком, которое тоже находил на досточке рядом с собой; сегодня здесь ничего не было.

«Вот так красота… — Он свесил голову и пошарил здоровой рукой внизу, под досками, пощупал и пол — тот был сырой и холодный. — Забыла?.. Ага, вот!»

Хлеб валялся на полу, приличная краюшка, видимо скинутая во время его беспамятства, а рядом — какой-то сосуд с гладкими стенками и двумя ушками; да ведь это… Цепенея от стыда, на какой-то миг позабыв о свирепом голоде, раздиравшем нутро, он подумал: ведь все это делалось и раньше, все эти дни, недели; по фронтовому опыту он знал, что при такой ране днями не обойтись, и сердито сжал губы; они уже не были такими сухими. И в голове не гудело, не стучало в висках, и боль в боку унялась, и плечо, и все прочие раненые места не так болели, как все эти дни; он чувствовал, как жизнь возвращается к нему, как прибывают силы.

Это все благодаря сну, подумал он, куснув хлеб и торопливо проглотив его, давясь от голодной жадности, — ведь он спал дни и ночи напролет, просыпаясь, лишь чтобы поесть или перевернуться со спины на бок: это, уверяю вас, уже достижение; но кто, скажите на милость, выносил этот сосуд?.. Он нахмурился, глядя на этот предмет — ни видеть, ни вспоминать его не хотелось, — и громко чихнул сквозь забитые, ссохшиеся ноздри; ну и дух: умопомрачительный! Странно, до сих пор он не чувствовал, не различал никаких запахов — все это было слишком далеко от него, — разве только один: прокисший запах присутствия человека и отдающей грибами плесени; тут, однако, совсем другое!.. Сейчас он четко ощущал этот только что изведанный мерзейший запах, идущий из-под досок, не одним лишь нюхом, но всем своим отдохнувшим, отлежавшимся, основательно обленившимся телом; он вдыхал его и мучился, не в силах избавиться; захотелось встать.

— Ты чего это надумал? — раздался голос вместе с порывом свежего воздуха, мазнувшего по лицу, рукам, груди. — Что-то больно смел!

Но он и сейчас не успел ее разглядеть, так как дверь (только она вошла) уже была захлопнута, а голос звучал уже где-то у стены, у его изголовья; руки, теплые и пахнущие молоком, он чувствовал, поправляли подушку.

— Надо же, вздумал гулять!

— Где ты так долго?.. — спросил он.

— А что… — Она выпрямилась и обеими руками сдвинула досточку у него над головой; ворвался сноп света. И снова глоток воздуха: прохладный, влажный. — Нельзя мне, что ли…

— Я спрашиваю: где?..

Он даже зажмурился, настолько резко и больно ударил свет в глаза.

— Картошку копала.

— Ночью?

— Почему же ночью? — удивилась она и подтянула одеяло к самому его подбородку. — Накройся!.. Простынешь!.. Так почему, говоришь, ночью?

— Потому что ночью картошку не копают…

— Ишь ты!.. — Она засмеялась; блеснули белыми зеркальцами зубы, уже совсем рядом, сбоку от него. — А ты меня, что ли, ждал… ночью?

И снова засмеялась глуховатым отрывистым смешком. Он повернулся к ней лицом и теперь уже совершенно четко разглядел — даже растерялся, до чего он отчетливо видит ее, впервые так ясно, — в этом свете, ножом пронзившем насквозь всю землянку (землянка это, землянка, можно не сомневаться); ее глаза сияли. И так ясно, по-женски и скорбно, так неожиданно для него высветляя нежной заботой это круглое, молодое, здоровое деревенское лицо, что он испугался — не то ясной чистоты этого лица, не то еще чего-то пока не осознанного им; в памяти промелькнуло еще одно лицо, тоже когда-то светившееся в сумраке: тогда, в дождь…[26] когда он, налегая на стол редактора Грикштаса в помещении городской газеты…

Но то было там, в Каунасе, в теплом и уютном кабинете, а это — здесь, в лесах, в землянке, наполненной его собственным тяжелым духом; он сожалел, что разговаривал с ней так грубо.

[26] «Тогда, в дождь» — название предыдущей книги А. Беляускаса, где действует тот же герой — Ауримас Глуоснис (Прим. ред.).