Не хочу особенно распространяться о том, как я провел ночь на станции. Скажу лишь, что пришел после ужина и просидел на «нашей» скамейке под лестницей до четырех часов утра. Люди, которые спускались на платформу, садились в поезд и уезжали куда-то по своим делам, через несколько часов, вернувшись, здорово удивлялись, увидев меня на той же скамейке…
Но я не могу, не хочу, да и просто не в состоянии, даже если б попытался, объяснить вам, что творилось у меня внутри. Карусель мыслей. Гигантские прыжки от надежды к отчаянию и обратно к надежде. Да я бы со стыда сгорел, если бы признался вам, что искусал губы до крови. Хотя я ж только что в этом признался… Стыдно.
Мыслей было слишком много, чтобы все вспомнить. Да охоты никакой нет переживать их снова. К тому же и смысла в них особого не было.
Я не мог соображать разумно — весь на нервах был. Эмоции заменили мысли. По крайней мере, отчаянно их затуманили.
Я с трудом вспоминал минуты, когда испытывал какие-то другие чувства. Нет, я помнил, как держал Марию за руку на улице, как поцеловал в первый раз… но все это казалось сном. Или смутными картинками из предыдущей жизни. Может, ничего этого и не было? Может, мои мозги придумали Марию, чтобы я умом не тронулся?
В четыре утра я сел на поезд и поехал домой.
Я вышел на Лексингтон-авеню, поднял голову и увидел луну. Плывет себе в небе, до странности низко, и светит вовсю. А ведь не круглая еще, со щербинкой, — до полнолуния не дотянула. Я вспомнил слова Делайлы. Насчет чего-то большого, не сделанного руками человека.
— Спасибо, — громко сказал я. — Хотя и не за что.
И пошел к Делайле.
Рассвет. А я даже не ложился. Даже не пытался уснуть. Подушка и одеяло, которые оставила для меня Делайла, так и лежат аккуратной стопкой на диванчике.
Я сидел на подоконнике и смотрел на улицу. У Делайлы широкий подоконник — вроде скамейки под окном. В квартире отца такой же, но чтобы он позволил мне усесться и глазеть в окно?!
Глаза у меня горели, будто песком в них сыпанули, и в желудке как-то противно было. Если б я вздремнул, мне стало бы лучше, но какой там сон…
Из подъездов то и дело выбегали люди, торопились на работу. Машины гудели, тормозили слишком резко, едва не сбивая прохожих. Жизнь кипела.
Жизнь кипела — вокруг меня. А я мог только наблюдать.
И мечтать о такой же жизни.
Я почувствовал ладонь у себя на плече. Делайла проснулась, а я и не заметил. Она была в ярко-розовом халате с цветочками, вышитыми на подоле и воротнике.
— Не пришла, сынок?
Я мотнул головой.
Минуту-другую Делайла стояла рядом и вместе со мной смотрела в окно. Точно смотрела на мир, на жизнь других людей моими глазами. Но у нее-то все хорошо. В отличие от меня, у Делайлы жизнь есть. И всегда была, насколько я понимаю. Так что вряд ли мы с ней видели за окном одно и то же.
— А вдруг я ее больше никогда не увижу?
Я еще договорить не успел, как вспомнил, что уже задавал Делайле этот вопрос. Давным-давно. По крайней мере, лично для меня — точно давным-давно. Я вспомнил и ответ Делайлы. Ответ, который и тогда показался мне невероятным. А ведь я даже имени Марии тогда еще не знал. Даже ни разу не прикоснулся к ней. Сами понимаете, что теперь ответ Делайлы показался мне совершенно немыслимым.
— Нет, ничего… Я ведь уже спрашивал.
Делайла потрепала меня по волосам.
Через пару минут я услышал, как она возится на кухне с завтраком.
Спустя всего лишь два дня я окончательно потерял надежду.
Нет. Пожалуй, «окончательно» слишком сильно сказано. Пожалуй, правильнее сказать — «почти окончательно», хоть это и странно звучит. Короче, я потерял надежду, но не совсем, потому что по-прежнему днем бродил по улице Марии. И по-прежнему просиживал ночи на скамейке станции «Юнион-сквер». Вот только и днем, и ночью я был уверен, что больше никогда ее не увижу.
Разве не странно, как быстро все меняется. Той ночью, когда мы должны были встретиться, а она не пришла, я был уверен, что она появится. Всегда ведь приходила — значит, придет. И как же трудно мне было признать, что этого не случилось. Мозги просто отказывались в это верить.
Зато теперь все наоборот. Я часами сидел на «нашей» скамейке под лестницей — и не верил, не верил, не верил, что увижу ее.
Вы спросите — зачем же я там сидел? Трудно сказать. А куда еще я мог пойти? Я не мог целыми днями слоняться без дела по квартире Делайлы и путаться у нее под ногами. У нее ведь, в конце концов, своя жизнь. Я не мог вернуться домой. Я не мог уехать в Мохаве без Марии. Единственный выход — найти ее. Вот я и дежурил то на ее улице, то на платформе «Юнион». Можно сказать, за соломинку хватался.
А Мария не появлялась.