Этническая история Беларуси XIX — начала XX века: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Что касается второй группы публикаций, то едва ли будет преувеличением сказать, что наибольшее значение среди них, впрочем, как и для всей историографии нашей темы, имеет ряд работ польского этносоциолога Р. Радзика, особенно его монография «Между этнической совокупностью и национальной общностью. Белорусы на фоне национальных изменений в Центрально-Восточной Европе XIX века» [379].

Этнические процессы в Беларуси в этой работе показаны не только в контексте Центрально-Восточной Европы, но даже шире — на фоне общеевропейских процессов. Большое внимание уделено специфике формирования наций в регионе в целом. Проанализированы причины возникновения этнонационализма. Вне всякого сомнения, одна из наиболее удачных сторон монографии — рассмотрение социально-психологических аспектов развития национальных движений у различных народов Центрально-Восточной Европы.

Специальная глава работы Р. Радзика посвящена анализу причин, обусловивших отставание процесса формирования белорусской нации, т. е. той же проблеме, которая заявлена в качестве цели нашего исследования. Поэтому на ее положениях остановимся подробнее. В качестве объектов сравнения были избраны литовцы, галицийские украинцы и словаки. Автор утверждает, что запаздывание национальных процессов в Беларуси было обусловлено содержанием белорусской народной культуры, особенностями социальной структуры и политикой государственной власти. По мнению Р. Радзика, для белорусской традиционной культуры был характерен чрезвычайно низкий уровень исторического сознания. Утверждение не лишено оснований, вместе с тем такой вывод мог бы быть доказанным только в результате проведения сравнительных исследований фольклора. Подобное исследование представляется нам весьма трудоемким и методологически проблематичным: как, например, измерять интенсивность исторического сознания. Автор же приводит ряд сторонних мнений относительно уровня его развития среди белорусов, что само по себе интересно, однако не тождественно собственно народным представлениям [379, с. 174, 175]. Необходимо добавить, что формы традиционного исторического сознания белорусов действительно изучены явно недостаточно. Однако даже первые опыты в этом направлении свидетельствуют, что эти представления были не столь бедны, как это может показаться на самом деле. Характерны в этом отношении предания о Рогволоде и Рогнеде, С. Батории, Ст. Понятовском, Екатерине II и т. д. [90, с. 76-78].

Р. Радзик неоднократно подчеркивает крайне негативные последствия ликвидации в Беларуси униатской церкви. В результате этого белорусы, в отличие от западной части украинцев, литовцев, словаков и словенцев, были лишены социальной группы, которая наилучшим образом смогла бы артикулировать национальные идеи. Естественно, ликвидация униатской церкви едва ли способствовала формированию белорусской идентичности, однако, на наш взгляд преувеличивать значение этого события не следует. Развитие национальных движений ряда народов проходило успешно и без значительного участия духовенства (например, у латышей, эстонцев, финнов, да и в надднепровской Украине). Кроме того, роль униатского духовенства в Западной Украине была не столь однозначной. Значительная часть его была не национально, пророссийски ориентированной. Весьма характерна в данном случае судьба и эволюция взглядов одного из членов «русской троицы» Я. Головацкого. Отметим также, что ликвидация унии в Беларуси в значительной степени была вызвана позицией униатского духовенства. Кроме этого, к моменту ликвидации унии к ней относилось не 80 % белорусов, как в конце XVIII в., а значительно меньше.

Среди причин, осложнявших процесс формирования национальной общности белорусов, Р. Радзик отмечает отсутствие собственного «Пьемонта», роль которого у украинцев играла Галиция, у литовцев — Восточная Пруссия. Это, действительно, достаточно существенный фактор, однако, опять таки ряд народов (эстонцы, латыши) также не имели его.

В белорусской историографии, как это ни парадоксально, присутствует только одна работа, посвященная интересующей нас проблематике. Это статья С. Токтя «Белорусское национальное движение XIX-XX вв. в контексте национальных движений народов Центрально-Восточной Европы» [227]. Она обращает на себя внимание в первую очередь тем, что эта фактически первая собственно белорусская попытка постановки самой проблемы. Автор сравнивает белорусское движение с украинским и литовским, упомянута также словацкая ситуация и ряд других народов. В качестве критериев анализа предложены этапы развития национальных движений, их хронологические рамки и социально значимые результаты. Хотя периодизация белорусского национального движения, представленная С. Токтем, выглядит чрезмерно оптимистичной, а оценка многих событий в Украине и Литве — достаточно спорной, с общим выводом об отставании национальных процессов в Беларуси «по времени и размаху» вполне можно согласиться. Среди причин, обусловивших этот феномен, автор называет ситуативные этнические особенности белорусов (лингвистическая близость к полякам и русским), роль Гетманщины и Галиции у украинцев, значение конфессиональных отличий. Общее заключение о том, что «нациообразующий процесс на белорусских землях проходил в наиболее неблагоприятных условиях по сравнению со всеми остальными народами Центрально-Восточной Европы» [227, с. 75], хотя и представляется нам достаточно адекватным, к сожалению, не вытекает из содержания самой статьи.

Подводя итог историографии изучения этнической истории Беларуси в контексте Центрально-Восточной Европы, хотелось бы отметить следующее. Во-первых, эта проблема не стала предметом систематических научных исследований. Поэтому можно скорее говорить не о направлении, а о простой совокупности работ, в разной степени затрагивающих данную тему. Во-вторых, подавляющее количество исследований представлено работами зарубежных, преимущественно польских исследователей. В белорусской историографии эта тема, по существу, лишь только обозначена. И, в-третьих, вышеперечисленные работы далеко не исчерпывают всей глубины проблемы. Главный вопрос — о причинах отставания процессов формирования белорусской нации, на наш взгляд, до конца не решен.

Анализ историографии порождает и еще одну проблему: если ответ на главный вопрос представляется не (совсем) полным, то каким образом следует проводить сравнительный анализ национальных процессов, иными словами, что и как сравнивать. На наш взгляд, наименее продуктивным представляется сравнение развития национальных движений. Такой подход неизбежно означает опору на национальные историографии. Об этом свидетельствует опыт подавляющего большинства упомянутых выше исследователей. Но едва ли не каждая история развития национального движения мифологична. В данном случае это ее свойство понимается нами не как вымышленность, а как определенным образом спроецированная интерпретация реально происходивших событий. О мифологичности национального сознания, национальных историографии написано не мало и нам не хотелось бы продолжать дискуссию на эту тему [40, 163, 308]. Отметим, что история национального движения может быть и предметом создания контрмифа, как, например, работа Н. И. Ульянова «Происхождение украинского сепаратизма» [233], чья очевидная агрессивность вполне понятна: ничто так сильно не раздражает, как стремление к самостоятельности того, что по праву считаешь своей собственностью. В любом случае очевидной является тенденция национальной историографии представить историю собственного национального движения как можно более древней. Несовпадение точки отсчета белорусского движения у белорусских и западных (польских, немецких, американских) исследователей (разница в 50-90 лет) далеко не уникально. Аналогичные несовпадения характерны и для оценок украинского, литовского, эстонского и других движений.

Альтернативный вариант исследования национальных движений, основанный на изучении источников, по вполне понятным причинам представляется выполнимым только силами больших коллективов.

В этой связи нам представляется наиболее продуктивным подход, основанный на анализе массовидных статистических материалов, содержащих сведения об этническом, конфессиональном, социальном и других параметрах населения. Сухой язык цифр в наименьшей степени требует перевода, что крайне важно при изучении региона, чрезвычайно сложного в этническом отношении. Естественно, что и статистические источники требуют критического подхода. В наибольшей степени это касается сведений об этническом составе населения. Этой проблеме нами уделено соответствующее внимание. Что же касается таких показателей, как уровень урбанизации, грамотности и т. д., то они представляются вполне объективными. Главное требование к статистическим данным — это сопоставимость, а она достижима в том случае, когда данные собирались синхронно и в соответствии с едиными принципами. Именно в связи с этим наше исследование сфокусировано на этнической истории народов восточной части Центрально-Восточной Европы, входившей в состав Российской империи.

Источниковую базу работы составляет широкий круг литературных материалов, а также неопубликованных документов, хранящихся в Национальном архиве Республики Беларусь, Российском государственном историческом архиве, Центральном архиве Российской академии наук, Архиве Русского географического общества. Основным видом источников стали статистические материалы XIX-XX вв., содержащие сведения о численности, этническом, конфессиональном, социальном составе населения, его расселении, уровне грамотности, профессиональной структуре, экономической активности: переписи населения, материалы текущего учета, статистические исследования, административные отчеты.

Особенности статистического учета в Российской империи, его сильные и слабые стороны достаточно подробно анализировались в работах С. И. Брука и В. М. Кабузана [22, 23]. Вместе с тем нам представляется достаточно спорным тезис В. М. Кабузана о возможности учета этнического состава населения Российской империи в первой половине XIX в., на котором основывается его последняя монография [58]. На наш взгляд, источники этого периода недостаточно полны, а представление целостной картины требует сложных реконструкций, методика которых автором не раскрывается.

В первой половине XIX в. учету подлежала численность, сословный и отчасти конфессиональный состав населения. Значительная часть этих материалов опубликована [160, 161]. Большой интерес также представляют монографические исследования и статьи П. И. Кеппена [69], Е. И. Вольтера [30], Е. Зябловского [56], Е. Ляхницкого [364]. Ценную информацию о населении Беларуси этого периода содержат архивные документы «Сведения о местечках и посадах за 1845 г.» [250], «Статистическое описание Могилевской губернии 1838 г.» [11], «Список мест в Гродненской губернии, населенных поляками» [9].

На рубеже 50-60-х гг. XIX в. в связи с обострением политической борьбы в Беларуси, Литве и правобережной Украине появляется большое количество публикаций со сведениями о конфессиональном и этническом составе населения. Этим материалам придавалось большое значение в системе доказательств «русского» или «польского» характера Западного края. Характерно, например, что материалы статьи М. О. Лебедкина «О расселении племен западного края Российской империи», опубликованной в «Записках Русского географического общества», были перепечатаны в неофициальной части газеты «Минские губернские ведомости» и журнале «Вестник Юго-Западной и Западной России». Очевидная тенденциозность была характерна для монографий П. Бобровского, И. Зеленского, А. Карева, Н. Столпянского, атласов Р. Эркерта и А. Риттиха [18, 55, 63, 216, 317, 166].

Все эти публикации были основаны, прежде всего, на одном и том же источнике — так называемых «приходских (парафиальных) списках», которые с определенными оговорками можно считать первой переписью в истории Российской империи, систематически учитывавшей этнический состав населения. Сбор материала проводился в 1857-1858 гг. по инициативе академика П. И. Кеппена. В составленной им анкете было три вопроса: о численности, вероисповедании и этнической принадлежности прихожан. Последний вопрос был сформулирован следующим образом: «Какого племени прихожане (Великорусы. Белорусы, Мордва и пр.)». Анкеты заполняли священники наименьших территориальных подразделений религиозных организаций, которые, по мнению П. И. Кеппена, должны были быть хорошо знакомы с местными условиями. Отсутствие фиксированного списка «племен» привело к тому, что в ответах появились такие этнонимы, как «поляне», «древляне», «дулебы», «ятвяги», «кривичи» и т. д. Поэтому публикация результатов М. О. Лебедкиным вызвала недоумение у ряда современников проведения переписи, например у П. Бобровского [18, с. 26, 47]. На наш взгляд, может существовать три варианта интерпретации материалов приходских списков. Во-первых, они могут отражать реальные формы этнического сознания. Во-вторых, собственное самосознание священников. И, в-третьих, их представления (часто умозрительные) об этнической идентичности прихожан. Критерием подлинности этнонимов может быть упоминание о них в других статистических и этнографических источниках. Собранные анкеты приходских списков хранятся в Центральном архиве РАН [245-249], а также Российском государственном историческом архиве. Большое значение для уточнения материалов приходских списков имеет обнаруженное в архиве Русского географического общества этностатистическое исследование, содержащее сведения по уездам и отдельным населенным пунктам Беларуси [12], а также подробное описание Гродненской губернии 1869 г. [133]. В связи с тем, что не все материалы приходских списков были в равной степени для нас доступны, нами были использованы публикации А. Ф. Риттиха по статистике населения Прибалтики [167, 168].

В 70-х — первой половине 90-х гг. XIX в. сведения об этническом составе населения встречались нерегулярно. Вместе с тем ряд материалов позволяет проследить динамику численности населения, его отдельные параметры [208-210]. Большое аиачоиие дли исследования этого периода имеют материалы отчетов губернаторов, а также монографическое исследование А. Сементовского [196], сборник А. Дембовецкого [153], исследование Минского статистического комитета [57].

Среди статистических источников XIX — начала XX в. особое место занимают материалы первой всеобщей переписи Российской империи 1897 г. [158]. В ней содержится огромный фактический материал об этническом, конфессиональном, сословном, профессиональном составе населения, уровне грамотности и т. д. Наличие многочисленных корреляционных таблиц позволяет проследить развитие этнических и миграционных процессов. Вместе с тем известно, что в организации и методике проведения переписи было много недостатков. Наибольшие претензии предъявляются к определению этнической принадлежности по «родному языку» [8, с. 260]. Необходимо отметить, что такой подход был обусловлен не только реалиями Российской империи, где процессы формирования устойчивой национальной идентичности были далеки от завершения, но и требованиями международных организаций, в частности, Международного статистического конгресса. Добавим, что подобный способ определения этнической принадлежности практиковался и в других государствах Европы.

С нашей точки зрения при интерпретации материалов переписи 1897 г. необходимо учитывать особенности механизма ее проведения. Исчисление населения было проведено (в отличие от современных переписей) за один день. Для такого масштабного мероприятия потребовалось огромное количество исполнителей. Их подбирали из представителей местной интеллигенции и служащих. Так, например, для проведения переписи в Витебске и Витебском уезде было привлечено 152 человека, 53 % из которых составляли чиновники, 20 % — учителя, 13 % — крестьяне [124, л. 32-37]. Переписные листы заполнялись заранее, а в день проведения переписи подлежали лишь сверке (в этом секрет проведения переписи за один день). При этом грамотные сами заполняли переписные листы и, следовательно, самостоятельно определяли, какой язык указать родным. Необходимо учитывать и то обстоятельство, что графы «родной язык» и «грамотность» в переписном листе стояли рядом. Поэтому случаи, когда интервьюируемый, владея в той или иной степени русским, польским, немецким и др. языками, в то же время считал родным языком белорусский, украинский, литовский и т. д., с нашей точки зрения являются примерами осознанной этнокультурной ориентации и могут быть квалифицированы как факты этнического самосознания. Что касается неграмотного населения, то счетчики были обязаны вписывать в анкету название того языка, «который каждый считает для себя родным» [125]. Однако, как происходило это на самом деле, сейчас сказать сложно.

Публикация результатов переписи была воспринята далеко не однозначно. При этом в польской историографии сложилась устойчивая традиция восприятия результатов переписи как фальсификации, направленной на занижение численности поляков в Западном крае [314]. Вопрос этот более чем серьезный, так как под сомнение ставится сама возможность использования переписи 1897 г. в качестве надежного источника. Отметим сразу, на занижение численности своей этнической группы сетовали и белорусы и литовцы [238, с. 385, 428], к которым, по мнению польских исследователей, была приписана значительная часть поляков. Один из аргументов польских исследователей состоит в том, что к полякам в момент проведения переписи относили только землевладельцев и интеллигенцию [314, с. 29; 369, с. 18]. С этим едва ли можно согласиться: по данным переписи 1897 г. на территории Беларуси не менее 30,1 % поляков составляли крестьяне. Но едва ли не самый главный аргумент — полное или почти полное отождествление католического населения Беларуси с поляками. Это положение представляется буквально как аксиома. В. Ва-кар, например, чье исследование П. Эберхардт считает «самым фундаментальным» [314, с. 18], попросту утверждал, что возможно «так называемых белорусов-католиков... и «русских других вероисповеданий» причислить без значительной ошибки к польской национальности» [399, с. 17]. Впрочем, В. Вакар не включил в состав поляков свыше 40 тыс. католиков, однако почему именно столько, а не меньше или больше, не вполне понятно. П. Эберхардт утверждает, что во второй половине XIX в. «на пространстве бывшей Речи Посполитой возникает понятие национальной идеи среди крестьянского слоя», «крестьянин-католик, употреблявший славянские диалекты... становится окончательно поляком», и что «эти процессы в конце XIX в. выступали уже в четко очерченной форме» [314, с. 31]. На наш взгляд, это явное преувеличение. Для крестьян не только Восточной, но и Западной Европы было характерно отсутствие четкого национального самосознания. Такая ситуация была характерна даже для Франции конца XIX в., несмотря на более чем столетнее существование «образцового» для других народов национального государства [404]. Отметим, что согласно основательным монографиям X. Бродовской и Я. Моленды более-менее четкая артикуляция национальной идентичности среди крестьян на собственно этнической польской территории приходится на период революции 1905-1907 гг. и в большей степени на время Первой мировой войны [338, 371]. Что же касается конца XIX в., то, по мнению Я. Моленды, «для сельской местности Королевства Польского, впрочем как и для Галиции, обычными явлениями были: цивилизационная отсталость, безграмотность, низкий уровень сознания национального и политического, а также связанное с этим безразличие к общественным делам» [371, с. 95]. В связи с этим сложно представить, чтобы формирование польского национального самосознания среди крестьян-католиков белорусско-литовского пограничья шло быстрее, чем собственно в Польше. Это наше предположение подтверждает и фундаментальное исследование Р. Радзика, который отмечает, что даже среди польской интеллигенции на литовско-белорусских землях распространение понятий нации (культурной, а не политической), идеологической отчизны происходило медленнее, чем в Конгрессовой Польше [379, с. 136, 137].

Все это не означает, что при проведении переписи 1897 г. не могло быть тенденциозности. Нельзя не заметить, что ее результаты далеко не всегда совпадают с этнографическими и лингвистическими данными того времени. Это касается, например, большей части населения Пинского уезда. Очевидно также, что состав переписчиков, преобладание среди них чиновников и учителей, т. е. людей, зависимых от власти, давал возможность последней ими манипулировать. Но возникает вопрос, столь ли необходимым для российской администрации в 1897 г. было занижение численности поляков в Беларуси более чем в 4 раза. Конечно, подчеркнуто антипольский ее характер на момент переписи не вызывает сомнения, но реальная угроза, исходившая со стороны польского движения, не была столь значительной, чтобы вызвать такую реакцию.

Следует добавить также и то, что критика польскими исследователями начала XX в. переписи 1897 г. появилась значительно позже публикации ее материалов: сведения по самой «спорной» Виленской губернии были напечатаны еще в 1899 г. Очевидно, что критика была вызвана не столько научными, сколько политическими мотивами, о чем справедливо пишет и П. Эберхардт [314, с. 18]. Заметим, что к моменту выхода в свет этих публикаций, т. е. в 1912-1918 гг., после значительной активизации польского национального движения, либерализации издательского дела, образования, конфессиональной сферы, этническая ситуация в Беларуси действительно существенно отличалась от той, которая была в конце XIX в.

На наш взгляд, исходя из всего вышеизложенного, материалы переписи 1897 г. могут считаться вполне адекватными реально существовавшей ситуации. При этом необходимо еще раз подчеркнуть, что в ней зафиксирована не национальная идентичность, а признание того или иного языка родным.

Для сопоставления уровня экономического развития различных частей региона нами было использовано проведенное почти одновременно с переписью 1897 г. масштабное статистическое исследование «Торговля и промышленность Европейской России по районам» [228]. Сами составители отмечали, что это первый в истории России опыт систематического сравнительного свода данных, отражающий обороты внутренней и внешней торговли, промышленности, перевозки грузов по железным дорогам и водным путям сообщения. Работа над сводом данных проводилась в течение восьми лет под руководством В. П. Семенова-Тян-Шанского. Учитывая некоторую неожиданность результатов сравнительного анализа этих материалов для утвердившихся в белорусской историографии представлений, хотелось бы подробнее охарактеризовать этот источник. Основу его составила информация Казенной палаты Министерства финансов России, в которой хранились карточки для каждого торгового или промышленного предприятия (всего до 600 тыс.). В них содержались сведения о годовых оборотах, прибылях и размере налогового обложения предприятия. Эта информация картографировалась на уровне отдельных населенных пунктов и волостей, на основании чего были выделены торгово-промышленные районы: группы волостей, тяготеющих к определенным населенным пунктам. Они, в свою очередь, были объединены в так называемые полосы — крупные регионы, с достаточно четко выраженной специализацией и примерно одинаковым уровнем «оживления торгово-промышленной жизни». Этот уровень высчитывался как абсолютная сумма торгово-промышленного оборота на одного жителя. За основу были взяты фискальные данные за 1900 г., а численность жителей исчислялась исходя из данных переписи 1897 г. с учетом естественного прироста. Составители сборника вполне отдавали себе отчет в том, что фискальная статистика не учитывала объемы производства в крестьянских хозяйствах. Именно поэтому были использованы данные о грузообороте на железных дорогах и водном транспорте, т. е. там, где это было возможно учесть. Составители подчеркивали, что торговый оборот является показателем «потребительской силы» определенной местности. На наш взгляд, материалы этого сборника отражают интенсивность экономической активности и могут быть рассмотрены как один из важнейших показателей уровня модернизации.

В 1900-1910-е гг. в связи с активизацией политической борьбы степень тенденциозности статистических материалов значительно возрастает. Белорусы и украинцы, например, часто вообще не выделялись из общего восточнославянского массива, всех представителей которого именовали русскими. Исключение составляет небольшое количество источников, содержащих сведения по отдельным регионам и городам [36, 146, 162]. В определенной степени эти недостатки восполняют сведения о численности и конфессиональном составе населения, опубликованные в ежегодных обзорах губерний, и архивные отчеты губернаторов. Характерной чертой статистики начала XX в. стало вопиющее несовпадение численности одних и тех этнических групп в различных источниках. Это касается украинского населения Западного Полесья, и, главным образом, численности поляков. Так, например в «Материалах переписи 1909 г. по 9 Западным губерниям» [96] к полякам причислено практически все католическое население Беларуси, в то же время обзоры губерний 1910-х гг. представляли ничтожной численность этой этнической группы. Среди этноста-тистических источников этого периода особое место занимает «Однодневная перепись начальных школ в империи, произведенная 18 января 1911 года» [151]. Анализ материалов этого сборника позволяет сделать «синхронный срез» в масштабах интересующего нас региона. Хотя эта перепись охватывала не все население, она явно затрагивала интересы всех его слоев. Поводом для ее проведения стала подготовка реформы образования, в том числе изучение потребности в школах с нерусским языком обучения. На ответы учащихся, особенно о национальной принадлежности, естественно влияло мнение родителей и учителей, собственно проводивших опрос. Хотя материалы этой переписи явно тенденциозны, они позволяют проследить направленность некоторых этнических процессов, и, в частности, роль в их развитии различных образовательных структур. Помимо тенденциозности, существенным недостатком однодневной переписи 1911 г. является отсутствие корреляционных таблиц.

Представленное выше сомнение в возможности использования историографии национальных движений в качестве источника для проведения сравнительного исследования не означает, однако, полного отказа от их использования. Нами были отобраны и критически проанализированы те исследования по данной теме, которые в наименьшей степени, как нам показалось, были подвержены воздействию политической конъюнктуры. Так, для анализа национальных движений региона в целом были использованы уже упоминавшиеся в историографическом обзоре монографии М. Гроха и М. Вальденберга, литовского движения — Е. Ох-маньского [375, 376], А. Валентеюса [398], латышского — А. Плаканса [378], эстонского — Т. Рауна [380], словацкого — Й. Микуса[370], О. Йохнсона [361], X. Сетон-Ватсона [384], украинского — Я. Грицака [38] и О. Субтельного [217].

Подводя итог анализа источниковой базы, нам хотелось бы отметить, что по своей дисциплинарной направленности предлагаемая монография не является ни чисто этнологическим, ни историческим исследованием. Его можно было бы обозначить как историко-этносоциологическое. Примерами подобных исследований может быть ряд недавно изданных монографий, уже упоминавшаяся Р. Радзика, а также Д. Олкока [325].

ГЛАВА 2

ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ АСПЕКТЫ ИЗУЧЕНИЯ НАЦИОНАЛЬНЫХ ПРОЦЕССОВ

Ключевое место в изучении этнической истории Беларуси XIX — начала XX в. занимает вопрос о том, сложилась ли в этот период национальная общность белорусов. Ответ на него во многом зависит от того, какое содержание исследователь вкладывает в само понятие нация. Вследствие изолированности отечественной исторической науки в ней до настоящего времени сохраняется формально-объективисткий подход к пониманию феномена нации. Генетически он восходит к концепции И. Сталина по национальному вопросу [204], позднее канонизированной под названием марксистско-ленинской теории нации. Сегодня уже нет смысла критически относиться к ней только исходя из отношения к личности создателя. Сталинская концепция отражает определенный, характерный для начала XX в., этап в развитии теории нации. Не случайно составители оксфордской хрестоматии по теории нации Дж. Хатчинсон и Э. Смит включили в нее фрагмент из работы «Национальный вопрос и ленинизм», характеризуя его как классический (и влиятельный) наряду с текстами Э. Ренана и М. Вебера [372, с. 15]. Вопрос состоит в том, что с 1913 г. и особенно в последние 20-25 лет появилось большое количество теоретических работ, носящих принципиальный характер. Эти достижения, прежде всего англо-американской историографии, мало известны неспециалистам. Малотиражные и нередко плохо переведенные издания Э. Геллнера, Э. Хобсбаума, Э. Смита и Б. Андерсона, появившиеся в последнее десятилетие, принципиально не изменили ситуации. Поэтому, на наш взгляд, представляется необходимым посвятить отдельную главу анализу современных концепций в области теории нации. Ее задача не только в том, чтобы охарактеризовать современный теоретический контекст в этой сфере, но и в том, чтобы выбрать из него то, что непосредственно может быть использовано для анализа этнической истории региона Центрально-Восточной Европы, либо касается непосредственно Беларуси.

На первый взгляд современная теория нации выглядит предельно мозаично, распадается на множество взаимоисключающих концепций и течений. Общим местом стала констатация отсутствия интегративной теории нации [362, с. 1] и, даже, принципиальной невозможности ее создания [337, с. 33]. Существует множество подходов к классификации концепций национализма. Наряду с наиболее часто встречающимся противопоставлением «модернизм — постмодернизм» (имеющим достаточно отдаленное отношение к позитивистко-постмодернистким философским дебатам), предлагаются и более детализированные классификации. Так, Джеймс Келлас противопоставляет «примордиализм», точку зрения, согласно которой национализм коренится в инстинктивных моделях поведения традиционных обществ, и «контекстуа-лизм», рассматривающий национализм в качестве продукта определенных экономических и социальных условий [362, с. 35]. Энтони Смит, наиболее авторитетный современный специалист в области теории нации, выделяет, во-первых, «ортодоксальный модернизм», понимающий феномен нации как продукт социальной трансформации, вызванной индустриальной модернизацией; во-вторых, «нео-перенниализм», согласно которому нации существовали задолго до возникновения индустриального общества, в том числе в средневековье и в эпоху античности, и, в-третьих, «этно-символизм» (к последователям которого относит и себя), акцентирующий особое внимание на роли культурных и социальных элементов, унаследованных нацией от прединдустриального периода развития [388, с. 10-31]. Мэтью Левинжер и Паула Литл противопоставляют «инструментализм», рассматривающий национализм в качестве инструмента социально-экономического развития или государственного строительства, используемого социальной элитой, и «конструктивизм», акцентирующий созидательную роль национальной идентичности [365, с. 176]. С нашей точки зрения каждое из этих направлений акцентирует (или абсолютизирует) одну из сторон чрезвычайно многогранного процесса формирования наций. Несмотря на нередко сознательно артикулируемые авторами противоречия между их теориями, вполне возможна выработка если не интегрированной теории, то, по крайней мере, интегративного теоретического подхода к феномену нации. Именно этому посвящена следующая глава.

«Модернистский» подход к теории нации предполагает понимание этого феномена как закономерного продукта Нового времени. Формирование наций рассматривается как результат развития индустриального общества и вызванного его появлением феномена модернизации. Сторонники этого направления категорически отвергают возможность существования наций в домодер-ную эпоху, равно как значительного влияния этой эпохи на их формирование. Больше внимания они уделяют элементам социальной инженерии и в этом отношении предстают в качестве сторонников «инструментализма/конструктивизма».