Метресса фаворита. Плеть государева: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Ты хоть гонца в Грузино отправил, чтобы тело не зарывали до тебя? — поинтересовался уже на лестнице Корытников.

— Первым делом. Не беспокойся, как закончим, сразу и поеду. Лошади отдохнут, а я уже в карете отосплюсь. Жаль, не успел домой заехать, Селифана-то я отдыхать после поездки отправил, не знал, что так спешно ехать придётся. Со своим-то слугой в дороге как-то полегче: и причешет, и побреет. Ермошка ведь, окромя своей кучерской должности, ничего не знает. Правда, тут уж ему равных нет.

— Лошадей я тебе своих отдам, негоже животину мучить. Заберёшь на обратном пути, мне теперь ездить некуда.

Глава 2. Аракчеев и его присные

Пройдя через холл, украшенный картинами работы самого Петра Петровича, которые он малевал на досуге, друзья свернули в сторону столовой.

— Слушай, я вот одного понять не могу, отчего Анастасию Фёдоровну то Шумской, то Минкиной называют? Я и раньше слышал, да как-то значения не предал.

— А тебе какая прибыль знать? — не уразумел сразу Корытников. — Его сиятельство страсть не любит, когда кто-то в биографию его милой лезет. Впрочем, изволь. Шумские — древний дворянский род с трёхсотлетней родословной и, согласно документам, означенная Анастасия Фёдоровна происходит от Михаила Шумского[10], Минкиным же кличут, то есть откликали уже, помер в прошлом годе, аракчеевского конюха Федьку-цыгана. Так вот, долгое время, почитай, до 1803 года, Настьку Минкину никто Шумской не величал, и вообще, не было никакой Шумской в наших местах, и что есть таковая никто, пожалуй, не ведал.

Они подошли к дверям в столовую, и Пётр Петрович, зайдя вперёд, открыл их перед гостем. За широким столом уже сидела Машенька в розовом с оборочками платье и уложенными в аккуратную причёску волосами.

Девушка вскочила, приветствуя вошедших, и тут же лакеи внесли еду.

— Если вы и дальше о колдовстве будете говорить, то можно я тоже послушаю? А то, как из города сюда переехали, я целый день одна сижу. Скучно.

— А я бы ради экономии времени попросил бы тебя, брат, теперь же позвать Гаврилу, дабы расспросить его об этой Минкиной-Шумской, — сразу пошёл в атаку Псковитинов.

Корытников кивнул лакею, и тот вышел исполнять приказ. О том, что в доме приятеля слуги жили помногу лет и считались чем-то вроде членов семьи, Псковитинов, разумеется, знал, а стало быть, его просьба пригласить дворецкого во время обеда никого не могла задеть.

Псковитинов уселся на предложенное ему Машей место, лакей поставил перед ним тарелку наваристых щей.

— Ты уж прости, брат, у нас нынче всё по-простому. — Пётр Петрович налил гостю сливянки. — Опосля будут парная телятина и разварная рыба, знаю, ты до неё охотник. Упредил бы заранее, что приедешь, попросил бы мужиков сходить на рыбалку, так ещё и пожарили бы.

Вошёл старый дворецкий, Псковитинов помнил Гаврилу с того времени, как отец в первый раз привёл его в дом к своему старому приятелю. Облачённый в парадную по случаю какого-то праздника ливрею, Гаврила показался маленькому Саше не просто старым, а каким-то благородно древним, как рыцарский замок. И вот теперь он смотрел на дворецкого и не видел большой разницы. Всё те же согбенные плечи, роскошные бакенбарды, которые он расчёсывал по сто раз на дню. Вот только доброе красноватое лицо приобрело с годами несколько заискивающее выражение, в последние годы голова начала трястись, но глаза не утратили ясности.

— Александр Иванович хочет расспросить тебя о госпоже Шумской, Анастасии Фёдоровне. Знаешь такую?

— Настьку, что ли? Минкину? Как не знать. Её батюшка Федька Минкин[11] по кузнечному делу у Алексея Андреевича Аракчеева служил. Но только все знали, конокрад он, Федька этот, конокрадом был, конокрадом остался. И Настька — та ещё стерва, не при барышне будет сказано.

— Как же так, Гаврила?! — удивился Псковитинов. — А мне говорили, будто бы Шумская дворянского сословья?

— Какого дворянского? Нос не дорос до дворянского-то, а туда же. Крестьянка она, из Гатчины её Аракчей с собой привёз, с тех пор в Грузино обосновалась зараза непутёвая анафемская душа, а то, что в шелках да бархате с господином в одной карете разъезжает, так таких особ иначе называют. — Он покосился на Машу и предусмотрительно замолчал.

— Спасибо тебе, Гаврила. Ступай к себе. — Пётр Петрович махнул ему уходить. Лакей принёс разварную рыбу в большой супнице, стараясь не задеть старика, аккуратно обошёл его и, поставив посреди стола, картинно открыл крышку. Столовая тут же наполнилась восхитительным ароматом.

— Подумаешь, жила крестьянкой, так такое вполне можно объяснить, — встрепенулась Машенька. — А что, Александр Иванович, это ведь просто роман! Я слышала, матушка Анастасии, будучи замужем за шляхтичем Михаилом Шумским, страстно полюбила простого цыгана. И из-за этого её движения чувств у неё родилась дочка.

— Фи, Машенька, какие ты нелепицы рассказываешь! — не выдержал отец.

— Так во многих романах случается, — парировала дочка, — дитя несчастной любви. А потом цыган из отцовских чувств выкрал девочку и спрятал у себя. Или, может, мать сама её передала, чтобы муж ни о чём не проведал и не навредил малышке. В общем, жила себе Настя Минкина в деревне, не ведая о своём благородном происхождение. А потом…

— Давно я не проверял твои полки. Чую, пора ревизию произвесть. В общем, если отбросить «как в романе», то картина складывается следующая, Настька Минкина крестьянского сословья, дочь кузнеца Федьки Минкина, родилась в Гатчине, где Аракчеев служил в должности губернатора. Когда он привёз свою новую метрессу в Грузино, она была Минкиной и оставалась крестьянкой Минкиной, пока в один прекрасный день генерал Бухмейер[12] не привёз документы от некого шляхтича, содержателя бедной гостиницы в городе Витебске, Михаила Шумского, что де та — его законная дочь. Маша, голубушка, нельзя ли распорядиться насчёт чая, и пусть подадут в беседку, душа моя. А мы уж с Александром Ивановичем туда подойдём. Люблю на свежем воздухе чаи попивать.

— Сами принесут, — начала ныть дочка, но Пётр Петрович сверкнул на неё глазами, и та пулей вылетела из-за стола. В семье Машу как единственного ребёнка отец, естественно, баловал, и даже позволял время от времени встревать в беседы и давать «дельные» советы, но, когда нельзя, значит, нельзя. — Сын у неё — тоже Шумский, Михаил Андреевич, — продолжил он, когда за дочкой закрылась дверь. — Аракчеев и не скрывает, что его отпрыск — двадцать два года ухарю, а только и умеет, что винище хлестать да девкам подолы задирать. В общем, хоть и учился в пансионах пастора Коленса и потом Греча, по выходу из которых закончил Пажеский корпус, но, — он выразительно повёл плечами, — в общем, парень вырос из рук вон испорченным. С приятностью обращения вовсе не знаком. Во время вакаций помнится, приезжал, так порядочные люди дочерей своих по домам прятали, близко к нему не подпускали. Плевать на Аракчеева, честь дороже. Четыре года назад сей вьюнош был выпущен из корпуса и сразу же стал флигель-адъютантом императора, казалось бы — счастье привалило, но только ненадолго. Не знаю, что там произошло, но только перевели его в гвардейскую конную артиллерию, с тех пор при графе для употребления на службу по его усмотрению. Впрочем, я уже сказал, пустой это человек, думаю, Алексей Андреевич ещё наплачется с сыночком-то. Потому как воспитан он ужасно, и как прилично честному человеку жить — не ведает и к службе государевой не готов.

Они поднялись из-за стола и, выйдя из дома, неспешно направились в сторону беленькой кружевной беседки, стоящей на бережку самодельного прудика. Время от времени Пётр Петрович потчевал гостей рыбной ловлей, которую можно было осуществлять, не выходя из беседки, мирно прихлёбывая крепкий душистый чай с мятой или редкое в этих местах пиво «Портер», доставляемое хозяину дома его двоюродным братом — завсегдатаем столичного Английского клуба. Единственное место в Санкт-Петербурге, где можно было приобрести подлинный «Портер». Во время такой ловли рыбаки занимали места на плетёных креслицах около беседки, забрасывали длинные удочки, продолжая неспешные разговоры о том о сём. Каждому рыбаку Корытников ещё в начале рыбалки выделял по дворовому мальчишке, в обязанности которых входило подсекать рыбу, когда та показывалась из воды, а также добывать зацепившиеся крючки и распутывать лески. Детвора не считала это дело работой и выстраивалась в очередь за счастьем послужить приезжим господам. Ну и те, разумеется, жаловали детишек пирогами да пятаками.

— Как ты сам заметил, сразу же после рождения байстрюка пошли слухи, будто бы Шумская не родила этого ребёнка, а украла у какой-то бабы, чтобы с Аракчеева деньги на него тянуть, — продолжил Пётр Петрович, устраиваясь у стола в беседке. Вошедший вслед за барином казачок лет десяти принёс зажжённую свечу и трубку, которую ловко теперь набивал табаком. — Скверная история. Аракчеев роженицу одарил и ребёнком очень гордился. Но ты же знаешь моего отца. Он не поленился вызнать, кому приписывали мальца. Дело в том, что Минкина, ух чёрт, приелось, веришь ли, неприятно называть её Шумской! Тогда-то она ещё Минкиной значилась, ракалия. В общем, Анастасия Фёдоровна, желая крепче привязать к себе любовника, сказала ему, будто бы беременна. Не знаю, была ли она на самом деле в положении или выдумала, но никого она тогда не родила, а уговорилась с беременной солдаткой Лукьяновой[13], что та отдаст ей ребёнка, а сама привязала себе подушку на живот. Так что никого она не отнимала, следовательно, никто и не жаловался. Денег она Лукьяновой отвалила да ещё и при родном сыне оставила кормилицей.

— Ты говоришь, что ему сейчас двадцать два года, стало быть, родился он в 1803-м, — подсчитал Псковитинов. Приблизительно с того времени, если я не ошибаюсь, и пошли слухи о пропавших младенцах и чёрной магии?

— Да, действительно. — Корытников закурил, с удовольствием выпуская голубоватое облачко ароматного дыма, в беседку вошла Маша в сопровождении лакея, нёсшего огромный самовар, и девушки, в руках которой обнаружилось блюдо с пирогом. Пока прислуга готовила чайную перемену, Машенька подсела к мужчинам, жадно вслушиваясь в каждое слово.

— А тебе, голубушка, следует знать, что, если бы Минкина была рождена не от мужа своей матери, а от безродного цыгана, «по движению чувств», как ты говоришь, она бы не могла претендовать на дворянство и родовую фамилию. И тебе как девице вполне начитанной и разумной это следовало знать, — первым делом отчитал дочь Пётр Петрович.

[10] Шумский Михаил родился предположительно в 1752 г. Содержал гостиницу в г. Витебске. Иногда его называют мужем Анастасии Минкиной, иногда отцом.

[11] Минкин Фёдор (предположительно между 1763 и 1799—1809) — дворовый. Конюх. Отец Анастасии Фёдоровны Шумской и Бориса Фёдоровича Минкина.

[12] Бухмейер Фёдор Евстафьевич — генерал-майор. Родился 30 июля 1767 г., умер 7 декабря 1841 г.

[13] Лукьянова (настоящее имя неизвестно) — крестьянка села Грузино, родная мать Михаила Андреевича Шумского.