ЗНАК ВОПРОСА 1997 № 03: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Но можно ли всерьез и однозначно отвечать на вопрос: в ком больше здоровых жизненных сил — в бородатых и белокожих европейцах или желтокожих жителях Дальнего Востока? Конечно, сопоставление физических и иных параметров и возможностей представителей различных рас и народов проводилось и не раз. Но совершенно очевидно, что «страшные», с определенной точки зрения, негры могут являть собой сгусток энергии и жизненных сил. Многие спортивные состязания, и в частности, последняя олимпиада в Атланте, превосходно показывают замечательные психофизические качества темнокожих спортсменов, которые, на наш взгляд, далеко не всегда блещут красотой. Так значит, дело в немалой мере в привычке? Пожалуй, так. И может быть, мы даже не представляем, насколько кардинально киноэкран, телевидение и пресса изменили за последнее столетие восприятие красоты у огромнейшей части человечества, ломая стереотипы и безмерно расширяя диапазон привычного. Косвенный, но характерный свидетель этого — конкурсы красоты, на которых мы видим девушек из самых разных стран и уголков мира, с самыми различными оттенками кожи и типами женской красоты. Уже сама возможность проведения подобных конкурсов говорит о том, насколько преобразились в нашем веке человеческие представления об эталонно прекрасном[5].

Правда, и тут не обойтись без оговорок. Далеко не всегда туземцы казались европейцам непривлекательными. Так, хорошо известно восхищение, которое вызывала у путешественников и искателей наживы и приключений своеобразная красота таитянских женщин. Да и не только женщины, но и мужчины не выглядели отталкивающе, несмотря на непривычную для европейцев татуировку и своеобразные одеяния. Вот, например, что сообщал о таитянах немецкий ученый Г. Форстер в своих записках, посвященных второй кругосветной экспедиции Дж. Кука: «Черты людей, окружавших нас, были столь же мягкими, сколь и их поведение. Роста они примерно нашего, цвет кожи — коричневый, как у красного дерева; у них красивые черные глаза и волосы, вокруг пояса они носили кусок материи собственной работы, другое полотнище живописно обертывалось вокруг головы наподобие тюрбана. Женщины достаточно миловидны, чтобы обратить на себя внимание европейцев, которые больше года не видели соотечественниц Их… наряд, возможно, и уступал по красоте драпировкам, какими мы любуемся у греческих статуй, однако он превосходил все наши ожидания и был островитянкам необычайно к лицу. Представителей обоих полов украшали или, вернее, изменяли до неузнаваемости… странные черные пятна, которые получались путем накалывания кожи, а затем втирания в эти места черной краски. У людей простого звания, которые ходили по большей части нагими, такие пятна имелись в основном на бедрах, наглядно показывая, сколь различны представления людей о красоте, и в то же самое время сколь одинаково все они склонны так или иначе делать себя красивее, чем есть».

О различиях в представлениях, затрагивающих намеренное «украшение» лица, тела и т. д. разговор еще впереди. Сейчас же для нас пока важно то, что сами лица таитянок воспринимались европейцами как миловидные, привлекательные…

Случалось и обратное, когда белокожие, в свою очередь, нравились аборигенам, обладавшим иным цветом кожи. Афанасий Никитин в своем «Хождении за три моря» сообщает любопытные сведения об одном из мест своего пребывания: «А жены их со своими мужьями спят днем, а ночью ходят к приезжим чужестранцам да спят с ними, и дают они чужестранцам деньги на содержание, да приносят с собой кушанья сладкие, да вина сладкие, да кормят и поят купцов, чтобы их любили. А любят купцов, людей белых, потому что люди их страны очень черны. А зачнет жена от купца дитя, то купцу деньги на содержание муж дает. А родится дитя белое, тогда купцу платят триста тенек, а черное дитя родится, тогда купцу ничего не платят, а что пил да ел (даром, по их обычаю)».

Как видим, здесь привлекательным было именно необычное для тех мест. Похожая картина одно время наблюдалась в США, где признаки негроидности, включавшие не только цвет кожи, но и курчавые волосы, форму носа и губ, воспринимались порою самими темнокожими как то, что, по мере возможности, было бы желательно изменить. Вполне понятно, что здесь могли иметь (и имели) место социальные моменты, о которых еще поговорим. Но все же факт остается фактом: может нравиться и то, что в немалой мере контрастирует с привычным или близким.

Почему? Оставим пока ненадолго вопрос открытым, так как здесь мы выходим за сферу собственно биологического и вступаем в мир причудливых сплетений биологических и социальных ценностей.

Однако тягу к не совсем обычному стремились объяснить еще биологи прошлого века. Тот же Ч. Дарвин, пытаясь проследить связи в эмоциональном отношении у людей и животных, полагал, что, как среди первых, так и среди вторых, действует один и тот же закон: животные, подобно людям, не любят форм, существенно отличающихся от их собственных, т. е. какие-то иные породы. А в пределах своей породы им нравится то, что представляет некоторую новизну, однако не чрезмерную, которая, напротив, будет отталкивать.

Причина этого и естествоиспытателями, и некоторыми философами усматривалась в особенностях привычки. Последняя возникала как стремление к установлению равновесия обычных ощущений. Выражаясь проще, более привычное, более знакомое успокаивает, снимает напряженность, и уже поэтому приятно… Но и определенная новизна необходима для того, чтобы поддерживать в тонусе ощущения, слабеющие и блекнущие в рутинной обстановке, как бледнеет страстная любовь рядом с пламенем домашнего очага или, выражаясь иначе, рядом с конфорками газовой плиты и электролампами, безжалостно высвечивающими будни, особенно однообразные у женщин.

Стоп!.. Обратите внимание: мы незаметно для себя очутились на новом витке спирали извечных человеческих размышлений о красоте. И вопросы о соотношении привычки и новизны, и вопросы, связанные с гиперболизацией привычного и ценимого исподволь вливаются в русло новой проблемы, которую вкратце можно обозначить так: красота и эпоха-культура-цивилизация, сословия, классы, микросреда.

Какие отблески наших ощущений красоты рождены тем конкретным человеческим миром, в котором мы живем, и есть ли меж них блики, выражающие нашу собственную индивидуальность? Начнем с примеров, которые повторяются в описаниях разновременных путешествий по Африке и т. д., и наглядно продемонстрированы в замечательно изданной и сочно написанной книге Иржи Ганзелки и Мирослава Зигмунда «Африка грез и действительности», знакомящей читателя с тем, что повидали ее авторы в 1947 году. Каждому, кто интересуется проблемами прекрасного, путешествиями или просто хочет отдохнуть, можно было бы посоветовать почитать или хотя бы пролистать этот трехтомник. Однако многое из того, что попало в объективы их фотоаппаратов, стало известно европейцам гораздо раньше.

Раскроем и другую, уже упоминавшуюся книгу — плод серьезнейших исследований В. В. Юнкера. Автор приводит в ней сведения, полученные во время путешествий по Центральной Африке во второй половине прошлого века. Живо и зримо В. В. Юнкер описывает встречу с женами местного вождя, «пришедшими нанести визит и получить маленькие подарки: «Они были в туалетах, заставляющих вспомнить парадное платье нашей, блаженной памяти, прародительницы в раю, когда она встретилась со змеем-соблазнителем. Но в то же время какой груз железных браслетов, каждый толщиной в палец! Я насчитал их у одной женщины на руках и лодыжках ног более шестидесяти штук. К этому следует добавить еще шесть — восемь тяжелых железных обручей вокруг шеи, которые… удерживали голову в одном положении. Тонкие железные кольца покрывали все пальцы до первых суставов.

Этого, казалось бы, достаточно, но нет, сквозь нижнюю губу были продеты железные трубочки пяти-семи миллиметров длины, чтобы удовлетворить тщеславие жен Амузеи (имя вождя. — Ю. Б.). Я не перечислил еще всего арсенала, так как на левом плече виднелась железная или медная рукоятка кинжала, остро отточенный клинок которого был продет между тяжелыми железными кольцами.

Множеством подобных украшений поражали и женщины других племен. Так, дамы племени абака впечатляли губными украшениями, которые представляли собой «шлифованные из светлого дерева, продетые через верхнюю губу. С возрастом женщины увеличивается и величина украшений. Они достигают 25 мм толщины и около 45 мм длины.

Шея охватывается панцирем, составленным из четырех плоских обручей, — определенно весьма небезопасное украшение. Эти женщины также носили передники из листьев, как единственную одежду, и бесчисленные браслеты из железа или меди на руках, ногах, шее и груди. В том, что тело приучалось к этим тяжестям еще с ранней молодости, я убедился, наблюдая детей Анзеа (имя вождя. — Ю. Б.), которые, едва умея стоять на ногах, уже носили по пятнадцать-двадцать маленьких, но массивных железных обручей на руках и лодыжках ног»[6].

Странные представления о красоте, не правда ли? Тут уж никакие сопоставления с животным миром не помогут нам понять их истоки. Да, справедливости ради, надо сказать, что и Дарвин не сводил человеческие ощущения красоты к эмоциональной реакции на цвета и формы, наблюдаемые в животном мире. Он подчеркивал, что у цивилизованного человека представления о красоте ассоциируются со сложными идеями.

Какими же в данном случае? Размышляя над примерами такого рода, Г. В. Плеханов добавил, что сложные ассоциации присущи не только «цивилизованному» человеку, и обратил внимание на связь представлений о красоте с тем, что считается драгоценным и, следовательно, призвано свидетельствовать о социальном статусе носителя тех или иных «украшений» и т. д. У тех племен, о которых только что шла речь, такой ценностью было железо. Как скажем, в наши дни уже не железный обруч, а золотая цепочка «нового русского» не только украшает, но и выражает определенные отношения к новым ценностям. То есть эстетическую ценность, блеск красоты у людей (помимо прочего) начинает обретать то, что связано с трудовой, а затем и наиболее престижной деятельностью, с обретением и накоплением средств существования и соответственно с тем, что горделиво демонстрирует обретение данных средств и особое положение в обществе.

Так обстояло дело в лесах Африки и на островах Полинезии. Те же самые мотивы прослеживаются и в иных местах… Шли за веками века, с треском менялись фасады эпох, а богатство и изобилие одеяний, украшений, изготовление которых требовало большого искусства, труда и затраты «ценных» материалов, сплошь и рядом, в самых различных культурах продолжало оставаться своеобразным эталоном красоты.

Вот перед нами перечень того, что оказалось включенным в приданое «принцессы» из г. Угарита (ныне территория Сирии) во втором тысячелетии до н. э. Он включает «204 предмета одежды» и, помимо них, еще и разнообразные золотые украшения общим весом 15 кг.

Как видим, гардероб угаритской девушки по своему духу напоминает украшения африканских красавиц. Можно было бы перейти и к временам не столь отдаленным и вспомнить о гардеробах русских цариц. Та же логика — обилие, роскошь и красота — здесь близнецы-сестры. У Елизаветы, например, во время одного пожара сгорело около четырех тысяч платьев. И это была лишь частица ее гардероба. Придворные дамы того времени «меняли костюмы по два, по три раза в день, императрица даже по пяти раз, почти никогда не надевая два раза одного и того же платья».

Да что там цари и царицы! В уже более поздние времена «Евгения Онегина» не коронованной особе, и не отпрыску царской семьи, а «обычному» элегантному мужчине еженедельно требовалось двадцать рубашек, двадцать четыре носовых платка, десять видов брюк, тридцать шейных платков, дюжина жилетов и носков».

Не так уж мал и ассортимент одежды (да и число ее экземпляров) и т. д. у иных из современных звезд кино, эстрады и т. д. и т. п. Приобретение же какой-то части «звездных» одежд рождает у иных поклонников чувство гордости и ощущение сопричастности к «высшей красоте». Этим порою пользуются предприимчивые люди, которые могли бы дать фору и нашему Остапу Бендеру, и героям рассказа Эдгара По «Надувательство как точная наука». Один из таких торговцев прекрасным, канадец Джон Ланстрит, в 60-е годы «попал на скамью подсудимых за то, что в течение двенадцати лет продавал вещи, якобы принадлежащие знаменитым людям». Среди прочих ему удалось продать «двадцать тысяч чулок Софи Лорен» и даже «бороду Хемингуэя».

Впрочем, такая возможность причаститься к миру земных светил существовала не всегда, ибо высшие на протяжении многих веков были не просто высшими, а и особыми. Тут уж, как говорится, что дозволено Цезарю, не дозволено простому смертному.

Например, официальные запреты на ношение некоторых видов одежды существовали в Европе. По словам Гегеля, в свое время «в Люцерне круглые шляпы диаметром свыше восемнадцати дюймов запрещались как недопустимая роскошь!».

Стоит заметить, что головные уборы вообще значили очень многое. Например, высота длиннющих колпаков — энненов, модных на западе Европы в XIV веке, должна была свидетельствовать о знатности дамы: «…Принцессы носили эннены высотой в метр! (Немногим удобнее, чем неестественно вытянутые шеи женщин иных народностей. — Ю. Б.) Дамы рангом ниже, придворные, не смели, разумеется, иметь колпаки такой высоты. Им был милостиво установлен предел — до 50–60 см».

Разнообразные запреты и ограничения были с древнейших времен широко распространены и в странах Востока. В индийском штате Асам неприкасаемым запрещалось носить зонты и одежду, надетую на оба плеча. А в средневековой Японии даже узоры на одеждах были привилегией знати.

Особенно показателен в этом отношении Китай. В этой огромной стране желтый цвет имел то же символическое значение[7], что и горностай в средневековой Франции, и был привилегией императорского рода. В Китае вообще ценили строгий порядок, в том числе и во всем, что касалось внешнего вида. Люди, стоявшие на разных ступенях социальной лестницы, должны были так отличаться друг от друга своей одеждой и прочим, чтобы их облик можно было «читать» так же, как сегодня читают знаки дорожного движения. Так, у принцев каждого ранга были свои, установленные законом костюмы для каждого времени года, для каждого торжественного случая. Одни носили зимой соболью шубу, летом — парчовый красный халат; другие — зимой лисью шубу с собольей каймой, летом — синий парчовый халат; князья низших степеней носили бобровые, рысьи, барсовые, волчьи, лисьи шубы; летом принцы носили штофные — разных цветов — халаты. Одежды, ширмы, покрывала желтого цвета были разрешены только императору и принцам первой степени. Кроме них, никому не разрешалось даже иметь желтую нитку в одежде. В уставах и законоположениях о степенях и рангах было записано все, вплоть до того, кому какие пуговицы надлежит иметь на халате.

Не менее жесткой была и регламентация, касающаяся правивших Китаем чиновников-мандаринов. Мандарины делились на девять рангов, принадлежность к каждому из которых демонстрировалась наглядно: «Первым из отличий была нашивка на грудь и спину в виде большого изображения птицы… у гражданских мандаринов и зверя — у военных мандаринов. Маньчжуры целиком сохранили эти отличия и в дополнение к ним еще в XVII веке ввели новый знак отличия — небольшие шарики на головном уборе, различавшиеся по цветам в зависимости от ранга… Типы одежды, зонтики, пологи, занавесы, посуда… были строго расписаны… За малейшее нарушение… мандарина ожидало серьезное наказание вплоть до разжалования и ссылки».

Любопытно, что даже очки были не просто предметом первой необходимости для людей с ослабленным зрением, а показателем «учености» и социального положения. Поэтому с их ношением был связан ряд запретов. Нельзя было носить очки или пользоваться пенсне в присутствии императора и вообще более высокопоставленных лиц. «Зафиксирован случай, когда на аудиенцию к императору прибыл иностранный посол в очках, — он настолько страдал близорукостью, что не мог обойтись без них. И тем не менее он был вынужден снять очки: его ввели в аудиенц-зал под руки…».

[5] А, может быть, дело совсем в ином? Может быть, стирая привычки, как пыль со старого зеркала, мы очищаем нечто исконное, незамутненное? Ведь если у всех одна Праматерь, то и глубинные основы восприятия красоты где-то в своих истоках должны быть едины?

[6] Дано по: Плеханов Г. В. Избранные философские произведения. — М., 1958. — Т.5. — С. 289–290.

[7] Символика и эстетика цветов: пурпура — в Древнем Риме, зеленого — в исламском мире и т. д. — вопрос необычайно интересный и требует особого разговора.