ЗНАК ВОПРОСА 1997 № 03: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Впрочем, зрительные иллюзии могут рождаться и без этого. Не зря же у нас есть выражение: «Смотреть на мир сквозь черные (или розовые) очки…» Любопытнейший пример того, какие фокусы могут проделать с симпатичными молодыми людьми дефекты зрения, мы встречаем в иронично-гротескном рассказе Эдгара По, повествующем, как один юноша, стеснявшийся носить очки, как-то раз в театре был поражен прелестями некой дамы: «Проживи я хоть тысячу лет, — восклицал герой рассказа, — мне не позабыть охватившего меня глубокого волнения. То была прекраснейшая из всех женщин, до сих пор виденных мною. Лицо ее было обращено к сцене, так что в первые несколько минут оставалось не видным, но фигура была божественной… Голова, видная мне только с затылка, могла соперничать с головой Психеи». Прелестнейшей выглядела рука, да и все прочее поражало воображение.

Плененный несказанной красотой новой Афродиты, молодой человек сделал все для того, чтобы сблизиться с нею. Но, о ужас! Когда в его руках оказался самый обычный лорнет, он увидел не грандиозную красавицу, а… покрытую румянами старуху. И это было немудрено. Ведь его пассии стукнуло 82 года! Перед нами замечательная, хотя и шутливая, иллюстрация высказываний Спинозы.

Что ж, согласимся с тем, что органы чувств могут нас подвести. Но при этом все равно не уйдем от вопроса о том, а что же, пусть иллюзорно, казалось нашему герою прекрасным? Что притягивает взоры, доставляет наслаждение самим своим видом, а то и заставляет учащенно биться сердце?

Обратимся снова к Чернышевскому. Этот, не слишком чтимый ныне, революционный демократ писал о своем видении прекрасного с такой прозрачной простотой, что трудно отказать себе в удовольствии процитировать его с максимальной полнотой. «То, что человеку кажется прекрасным, — размышлял Н. Г. Чернышевский, — должно быть чрезвычайно общим — ведь прекрасными нам кажутся существа и предметы, зачастую совершенно не похожие друг на друга». Так что же объединяет все то, что доставляет нам удовольствие, что нам мило?

«Самое общее из того, что мило человеку, и самое милое ему на свете, — жизнь; ближайшим образом такая жизнь, какую хотелось бы ему вести, какую любит он; потом и всякая жизнь, потому что все-таки лучше жить, чем не жить: все живое уже по самой природе своей ужасается погибели, небытия и любит жизнь. И кажется, что определение «прекрасное есть жизнь; прекрасно то существо, в котором видим мы жизнь такою, какова должна быть она по нашим понятиям; прекрасен тот предмет, который выказывает в себе жизнь или напоминает нам о жизни» — кажется, что это определение удовлетворительно объясняет все случаи, возбуждающие в нас чувство прекрасного».

Скажем, крепкое сложение девушки и румянец на щеках — непременное условие красоты, по понятиям селянина. Светская же «полувоздушная красавица», равно как и рыхлая толстушка, мало пригодные для крестьянских работ, будут выглядеть в его глазах невзрачными.

Да и к изящным, миниатюрным ручкам и ножкам у селян свое отношение, далекое от идеалов, навеваемых нам сказками. Так, мы с детства помним, что трудолюбивая Золушка стала женой принца потому, что только ей пришелся впору крохотный башмачок. (Кстати, известно, что в Древнем Китае существовал обычай бинтовать девочкам ноги, чтобы тем самым воспрепятствовать их росту. Подвижность женщины резко ограничивалась, но зато требования обычая и своеобразного понимания «законов красоты» были соблюдены.)

Для русской же крестьянки, да и не только русской, прелестные ступни Золушки были бы неудобством. «…У сельской красавицы, — подмечал Чернышевский, — не может быть маленьких ручек и ножек, потому что она много работает; об этих принадлежностях красоты и не упоминается в народных песнях. Одним словом, в описаниях красавицы в народных песнях не найдется ни одного признака красоты, который не был бы выражением цветущего здоровья и равновесия сил и жизни в довольстве при постоянной, но не чрезмерной работе». Маленькие же руки и ноги, по Чернышевскому, формируются от поколения к поколению у «высших классов общества», не обремененных физическим трудом. Поэтому они являются свидетельством принадлежности-^ таким классам и, следовательно, признаком красоты в светских кругах. Точно так же именно там могут родиться и подобные строчки:

«Но, — добавляет Чернышевский, — если увлечение болезненною красотою признак испорченности вкуса, то всякий истинно образованный человек чувствует, что истинная жизнь — жизнь ума и сердца. Она отпечатывается в выражении, лица, всего яснее в глазах — потому выражение лица, о котором так мало говорится в народных песнях, получает огромное значение в понятиях о красоте, господствующих между образованными людьми; и часто бывает, что человек кажется нам прекрасен только потому, что у него прекрасные, выразительные глаза».

Вспомним то, что уже говорилось о глазах в предыдущей главе, и задумаемся: «Так, может быть, полюбить или оценить кого-то «за красивые глаза» не так уж и безрассудно? Ведь они — свидетельство жизненных сил, их подвижности, творческой энергии и многого-многого другого. Тогда как выражение лиц дебилов и умственно ограниченных людей, напротив, отталкивает при самых «правильных» чертах лица».

Подытоживая этот взгляд на одну из мерцающих граней прекрасного, нельзя не признать, что здесь немало тонких наблюдений, отнюдь не сводящихся к наблюдениям одного Н. Г. Чернышевского. Но есть тут и подводные камни. Во-первых, отчего «именно цветы, отличающиеся своей нежностью и скоротечностью существования», дают нам самую сильную идею красоты и изящества? А во-вторых, если красота — то, что свидетельствует о здоровье и жизненных силах, а также обо всем, связанном с представлениями о «счастье и довольстве человеческой жизни», то почему порою и в болезни человек может казаться прекрасным? Как, к примеру, юная обладательница «прекрасных волос, падающих до земли ровной, густой волной. Девушка пухленькая, миловидная, необычайно белое личико радует взгляд». Но у нее (как и у красавицы из китайской сказки-притчи) «отчаянно болят зубы: пряди волос, в беспорядке сбегающие со лба, спутались и намокли от слез. А девушка, не замечая этого, прижимает руку к своей покрасневшей щеке. До чего же она хороша!»

Стало уже литературным штампом выражение: «Его (или ее) лицо исказилось от боли…» Но искажение от боли, по сути, такая же деформация. Откуда же при этом ощущение красоты? Не буду навязывать определенного мнения. Попробуйте поискать ответ сами.

Еще поразительней иное… Перелистаем «Войну и мир» Л. Н. Толстого. Задержимся на описании сражения при Аустерлице. Наполеон обходит поле сражения, и его взгляд останавливается на Андрее Болконском, лежащем «навзничь с брошенным подле него древком знамени». (Знамя уже взято как трофей.)

«Вот прекрасная смерть», — произносит император, думая, что князь погиб.

Если «прекрасное — это жизнь», то как же смерть может быть прекрасной?

Мы могли бы попытаться объяснить фразу Наполеона качествами и жизненными ценностями полководца — для него смерть бойца, выполнившего свой долг, прекрасна.

Я смутно ощущаю, что есть и иная сторона «прекрасной смерти». Сугубо эстетическая, чувственная. Недаром именно она столько раз воспевалась в песнях самых разных эпох и народов. В их числе и «Орленок», и «пулей вражеской сраженный» юный барабанщик, и «порубанный саблей», умирающий в степных травах, восемнадцатилетний красный кавалерист. Иначе говоря, здесь целая традиция, целая эстетика, не умещающаяся ни в каких идеологических рамках, эстетика гибели в движении, в борьбе…

Но «прекрасная смерть» не ограничивается этим. Здесь же — и выстрел в собственную голову гетевского молодого Вертера, и герои Куприна, и многие-многие другие персонажи литературных произведений, не исключая Ромео и Джульетты.

И только ли литературных? Разве нет и в реальных самоубийствах мрачной, но приковывающей к себе, картины «красивой смерти»? Красивой, по крайней мере, в глазах самоубийц, в прямом, а не переносном смысле?

Есть сведения, что, к примеру, женщины, кончая счеты с жизнью, зачастую используют иные средства, нежели мужчины (чаще идет в ход яд, а не петля), потому что и, собираясь умирать, сознательно или полуинстинктивно, больше ориентируются на то, как они будут выглядеть в случае гибели.

Но как совместить это с жизнью как критерием человеческого ощущения красоты? Или, может быть, за «прекрасной смертью» в неузнаваемо преображенной форме кроется жизнь? Падает ли всадник к ногам «вороного коня», замирая навеки среди ковылей, ложатся ли триста спартанцев под тучей персидских стрел, способных покрыть собой солнце, — всюду перед нами пьяняще-огненная смесь движущихся, мощных чисто физически жизненных сил, азарта, борьбы и взлета Духа, смертью попирающего смерть и, тем самым, поднимающегося к порогу Бессмертия (истинного или кажущегося или в чем-то истинного, а в чем-то кажущегося — это уж совсем другой вопрос).

Но и за более «обыденными» самоубийствами молодых и полных сил людей, где нет ни эшафотов, ни полей сражений, не кроется ли, помимо всего прочего, как это ни парадоксально, и тяга к жизни? Та тяга, когда пуля ли, яд ли, останавливают мгновение, унося тела из-под прицела самого неумолимого киллера — Времени?[4]

Я хорошо сознаю болезненность затронутой темы. Признаю значимость всех тех нынешних социальных проблем, которые стоят за ней. Понимаю, что движение к собственной гибели бывает спонтанным, когда в какой-то миг жизнь просто кажется невыносимой. И все же… все же, раз уж мы думаем о тайнах красоты, то нет ли и здесь одной из нитей, которые ведут, если не к постижению глуби, то к видению еще одной грани этой тайны?

И нет ли чего-то общего в эстетизации акта человеческой гибели или, выражаясь иначе, предвосхищении и «любовании» «красивой смертью» («на миру и смерть красна») с пушкинским, протяжным: «Унылая пора, очей очарованье, приятна мне твоя прощальная краса…»?

Казалось бы, как же так, каким образом даже «пышное природы увяданье» (т. е. угасание, иссякание жизненных сил) может быть и красивым, и любимым? Почему такое случается? Потому что оно красочно, пышно и достойно кисти великого художника, увидевшего в этом увядании «золотую осень»? Или же потому, что такая «унылая пора» лишь закономерный пролог тех дней, когда «под голубыми небесами, великолепными коврами…» начинают блистать на солнце бескрайние снега? И, значит, осеннее умирание природы лишь ее преображение, переодевание, и потому — символ вечно возрождающейся жизни?

А может быть, может быть… Увядание, угасание, погибание способны казаться прекрасными оттого, что они рождают и оттеняют такие вуально-тонкие движения души, без которых ощущение жизни было бы неполным?

Вчитайтесь в лаконичные строки старинного японского стихотворения:

Возможно, изумительная красота этих строк — в живости очерченных чувств. Причем, дело тут не в искусстве как таковом, не в способности художника или поэта выражать свои чувства (было бы что выражать!), а именно в живости переживаний, питаемых видом руин старых замков, осыпающейся с деревьев листвы или порывами пронзительного осеннего ветра. Ведь и такой ветер, и такие картины — знаки бесконечно разнообразного человеческого бытия.

Но не проступает ли сквозь все это многообразие и карнавальную круговерть цветов и хрупких форм нечто отличное от периодически спадающих масок-листьев, смутно улавливаемое, но грандиозное и единое, как Божество? И не является ли в таком случае само опадение-ниспадение обнажением чего-то неприкрыто истинного?

Не таят ли в себе это Нечто, не очерчивают ли его контуры числа, ритмы, пропорции и соотношения, отражающие, воплощающие в себе то устойчивое и, быть может, даже божественно-вечное, что пронизывает наш изменчиво многоликий мир?

[4] Уже после того, как были написаны эти строки, я неожиданно наткнулся на размышления Колина М. Тернбула — куратора отдела этнографии Американского музея естественной истории в Нью-Йорке. И он связывал какую-то часть самоубийств с нежеланием стареть и умирать. «Человеку не хочется, — писал он, — стареть, а тем более, умирать. В большинстве западных обществ пытаются обмануть время, и это ведет к неврозам, отчаянию и самоубийствам». (Колин М. Тернбул. Человек в Африке. — М., 1981. — С. 59).