ЗНАК ВОПРОСА 1997 № 03: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Но вот на что и почему накладывают суровое табу? Что стыдно и что, относящееся к человеческому облику, то там, то тут оказывается «вне игры» и даже вне культурного языка, как в старой забаве, где, чтобы не проштрафиться, надо «да и нет не говорить, черное и белое не называть»?

Обилие этих запретов поражает своим многообразием, а то и явной противоречивостью. Здесь кутают тело, но открывают лицо, а где-то там прячут от посторонних глаз и лица; и героини поэтично-ироничного «Белого солнца пустыни» вздымают вверх подолы, чтобы прикрыть ими очаровательные носики и щечки, которые не должен видеть посторонний мужчина.

Где-то так обнажают женскую грудь, что платье начинает напоминать поднос, несущий на себе лакомый плод.

При этом в свое время в самых престижных и благопристойных заведениях, таких, как Берлинская опера, по указу его величества прусского короля женщины с чересчур робкими вырезами, чтобы посетить представление, должны были вооружиться ножницами, услужливо предоставляемыми гардеробщиками, и расширить поле обозрения до требуемых размеров.

Наступают иные времена — верхняя часть женского тела окунается в ткани, но зато ноги, некогда заботливо укрытые целыми потоками дорогостоящих материй, отдаются во всевластие мини, скорее подчеркивающих и привлекающих внимание, нежели прикрывающих…

А где-то ходят совсем нагишом. Или почти нагишом. Но, оказывается, и тут могут быть свои условности. Представьте, например, такую сценку: группа совершенно обнаженных африканок весело хохочет. Над чем или, точнее, над кем они смеются? Над воинами племени макололо, сопровождающих экспедицию Левингстона. В чем же дело? Оказывается, в том племени, где женщины ходят нагими, у мужчин принято и спереди и сзади закрывать свое тело свисающими с пояса кусками ткани. У воинов же макололо прикрыт лишь перед, и их вид в глазах аборигенок — непристойность, заслуживающая осмеяния.

В искусстве пристойного прикрытия «самого-самого» вообще много неясного. Так, если европейскими мастерами живописи и ваяния широко использовались фиговые листки, прилепленные к нагим телам, то на Дальнем Востоке дело обстояло подчас наоборот: нередко можно было встретить изображения любящих пар, все тела которых укутаны в халаты, за исключением… детородных органов.

Если мы начнем искать истоки такой разноголосицы в видении пристойного и непристойного, положенного и запретного, то, пожалуй, и по сей день не сможем ответить на многие вопросы с уверенностью математика, решившего задачу раз и навсегда. Однако за пестрым покровом разнородных «можно», «необходимо», «нежелательно», «некрасиво», «нельзя», «ни в коем случае» все-таки прослеживаются поразительно целостные нити. Проследим же за некоторыми из них, уводящими нас в мир сокровенных чувств и верований, затрагивающих не только тела, но и волосы, и самые различные детали одежды.

Вот перед нами Орлеанская дева. Ее скоро взведут на костер; и она, обвиненная в ведовстве и выполнении указаний дьявола (прямо шпионка Нечистой силы!), будет обречена на мучительную гибель в пламени. Обвинение будут подтверждать тем, что даже в заключении, почти до самого своего конца, она не снимала мужскую одежду. Разве это не улика? Ведь еще в Писании сказано: «На женщине не должно быть мужской одежды, и мужчина не должен одеваться в женское платье, ибо мерзок перед Господом, Богом твоим, всякий, сделающий сие».

Героическая трагедия Жанны д’Арк завершилась 30 мая 1431 года. А столетия спустя в той же самой Франции, где родились крылатые слова: «Ищите женщину!», за попытку щегольнуть экстравагантным подобием дамских брюк чуть не поплатилась жизнью Мария Антуанетта. Уже не въедливые инквизиторы, а разбушевавшаяся толпа готова была решить судьбу «женщины в штанах». И только счастливое стечение обстоятельств спасло ультрамодную королеву и помогло ей благополучно дожить до гильотины.

Минуло больше полутора веков, но, несмотря на головокружительный полет времени, женщина в брюках и т. д. нередко продолжала восприниматься как нечто не просто непристойное, а и не привлекательное. Ни где бы то ни было, а в Ленинградском институте культуры швейцар, пропустивший делегацию шотландцев, одетых в юбки, с чувством собственного достоинства выговаривал девушкам: «В штанах не пускаем!». И было это не в такие уж дальние годы… А далеко-далеко от Ленинграда, в казахстанском городке декан одного из факультетов педвуза в 70-е годы строго-настрого запрещала девушкам в брюках являться на занятия. Шли годы. Но в каком-нибудь сельском клубе и в середине 80-х могли не пустить на танцы девушку в джинсах.

Так что же перед нами? Целый ворох примеров человеческой ограниченности, «неадекватной реакции» на происходящее? Фанатизм и нетерпимость, кои бывают не чужды и ученым?

Не стану сейчас вдаваться в рассуждения о чьей-то ограниченности. Не буду затрагивать и тему фанатизма, который, конечно же, существует. Я просто предлагаю хотя бы допытаться взглянуть на приведенные здесь и многие иные, но не упомянутые факты с иной стороны — как бы изнутри, и хотя бы поверхностно проследить истоки некоторых (только некоторых) ощущений.

Начнем с того, что не имеет прямого отношения к степени обнаженности человеческого тела или, во всяком случае, к ней не сводится. Облик любого из людей, включая и нас с вами, одежда или ее отсутствие в той или иной ситуации, нюансы мимики и т. д. — это все еще и книги знаков, читая которые окружающие пытаются смоделировать, предугадать наше поведение. Потому-то уместно не упустить и иное. Люди, какими бы они ни были, реагируют и на одежду, и на чье-то поведение, исходя из привычного в их среде прочтения «книги знаков». Вызывающая одежда — это знак того, что мы вправе ожидать и «нестандартные» действия. Не принятые же где-то шаги — это словно этикетка, указывающая на сущность того, кто их совершает.

Бывает, что различие в «прочтении» оборачивается и трагедией. Так произошло с одним юношей, решившим подчеркнуть свою мужественность татуировкой. В армии ему, по его настоятельной просьбе, сделали на спине эффектную наколку — корону с картежными красными мастями (черви, бубны), о символике которой он и не догадывался. Много лет спустя эту татуировку случайно увидели на пляже бандиты-рецидивисты и настойчиво стали навязываться в друзья ее обладателю. Пригласили парня в ресторан, щедро угощали и ублажали его. И лишь позже «король всех мастей» понял причину особого внимания к себе: такой татуировкой в уголовной среде метят людей, склонных ко всем формам полового извращения. Увидев, что они обманулись в своих ожиданиях, рецидивисты после садистских истязаний убили жертву «крутой» наколки.

Таким образом, и безобидные наколки даже в наши дни могут быть не только украшением. Точно также и обнажение тела в той или иной степени (а где-то и лица), характер макияжа вольно или невольно, но становятся визитными карточками и влекут за собой соответствующее отношение. Но этим «прочтением» эмоциональная реакция на наготу и демонстрацию «интимных сцен» далеко не ограничивается. Корни такой реакции уходят в глубь времен и в самые неизученные бездны человеческой психики. Какие же?

Нимало не претендуя на целостное освещение вопроса, попробуем хотя бы коснуться его. А для этого вновь вернемся к истории.

1402 год… Тень Османской империи нависла над Европой. Уже истекает кровью Сербия, потерявшая на Косовом поле 10 тысяч своих сыновей. Трепещет Вена. Но Железный Тимур бросает вызов владыке Великой Порты и, воспользовавшись изменой части турецких войск, в решающем сражении под Анкарой сокрушает Баязида. Сам Баязид пленен и посажен в железную клетку, чтобы оттуда глядеть на пир победителей. Как гласит предание, прислуживать им среди прочих должна была и обнаженная любимая жена пленного султана. Не вынеся этого зрелища, Баязид покончил с собой, разбив голову о железные прутья.

Для нас здесь неважно, насколько достоверен этот эпизод, точно так' же, как не важно, насколько достоверна сцена гибели персидской княжны в песне о Стеньке Разине. Важнее иное, то, что в сознании людей, рассказавших о таком конце султана, подобный всплеск эмоций не был чем-то неестественным.

Но почему же нагота (коснемся хотя бы только ее) вызывала и способна вызвать поныне целый шквал убийственных не только для других, но и самоубийственных эмоций?

Что здесь — чувство собственности и слитое с ним чувство унижения, когда посторонний вторгается в нечто сокровенное, предназначенное лишь для тебя? Чувство особенно невыносимое, если ты — султан, годы и годы державшийся на вершинах власти.

Не будем отметать и этого предположения, но, вполне вероятно, не только это. Ведь мы знаем, что и нагота совершенно чужих жен способна «на полном серьезе» выводить из себя. Где истоки такой реакции? Они в немалой мере скрыты в давних традициях и верованиях, где нравственное сливается с магическим, в той жизни, когда все самое ценное и самое уязвимое стремились уберечь от сглаза. Поэтому-то известны племена, для которых и принятие пищи — акт, окрашенный волшебной кистью колдовства, а значит, и сокровенный, требующий уединения.

Детородные же органы еще уязвимей и, следовательно, значительней, чем рот. Ведь в них заключена жизнь не отдельного лица, а целой цепи поколений. Да и действуют они презагадочнейшим образом, зачастую словно совершенно независимо от того, кто ими обладает, будь то мужчина или женщина. Значит, именно они нуждаются в особой защите от постороннего глаза. Так, по-видимому, постепенно рождается чувство стыда и ощущение безнравственности наготы.

Любопытно, что в эталонно-знаменитом античном искусстве в первую очередь закрывается именно тело женщин. Что это? Выражение несвободы и знак того, что видеть ее всю должен только определенный мужчина? Или?.. Или к этому примешивалось осознание, либо трудно выразимое словами ощущение особой уязвимости женского тела?

Казалось бы, должно быть как раз наоборот: мужская плоть, когда дело доходит до интимной близости, порою куда более капризна, чем женская. В средние века кое-где в Европе вообще вставала очень щекотливая проблема: иные мужья, вполне пригодные для любви, если дело доходило до «чужих» дам и их дочерей, оказывались неспособными выполнять свои супружеские обязанности. Иначе как вмешательством нечистого такие казусы объяснить не могли.

Может быть, античности, еще не знавшей раннехристианского неприятия плоти и плотских удовольствий, были не ведомы и иные психические и психофизиологические помехи интимной близости мужчин и женщин? Значит, и проблема «мужской силы» или слабости не была еще столь же актуальной, как в более поздние времена?

А может быть, дело еще и в том, что стремление поплотнее укутать женское тело было связано с представлениями о значимости материнства и женского лона, из коего являются на свет новые человеческие существа? Иначе говоря, чья-либо личная активность в половой жизни и подвиги древнейших казанов воспринимались как нечто мало существенное в сравнении со способностью женщины рожать. Тем более что в совсем уж незапамятные времена, как полагают, существовал промискуитет, т. е. беспорядочные половые связи, и одного не слишком удачливого продолжателя рода человеческого могли без всяких осложнений заменить другие. Всякие же там «Камасутры» и «Жизнеописания Эзопа», где уделяется внимание «постельным» доблестям мужчины, плоды куда более позднего этапа человеческого развития. Таким образом, можно предположить, что античные ваятели в какой-то мере запечатлели в своих статуях то восприятие тела, которое зарождалось и крепло задолго до появления самих статуй…

С другой стороны, наложение фактически многовекового запрета на изображение в произведениях искусства именно мужских половых органов может, вероятно, свидетельствовать о том, что со временем, по мере смены социальных ролей, развития «малых» семей и чувства собственности, акценты стали смещаться с женщины-роженицы на мужчину-хозяина и оплодотворителя. Минули тысячи лет, но и сегодня к порнографии в первую очередь относится демонстрация показанного анфас мужского, а не женского тела. Отчасти это связано с самой анатомией. Отчасти же с тем, что порно (в кино ли, на сцене ли) — один из моторов шоу-бизнеса. Исторически же сложилось так, что века и века в сфере развлечений «работали» нагие или демонстративно сексуальные женщины. Такая женщина порою достигала изумительных вершин, выводивших ее за круг просто игрушки. Вспомним гетер Эллады, гейш Японии, баядер Индии… Мужчина же, демонстрирующий свою плоть, — это Ванька-холуй, фигляр, объект презрения и насмешек. И, возможно, поэтому, а, точнее говоря, в том числе и поэтому, публичное обнажение мужских гениталий воспринимается как нарушение всякой меры… Не отсюда ли и возможный взрыв эмоций при бесконтрольной демонстрации такой наготы?

Может быть… По крайней мере, здесь есть над чем поразмыслить. Мы же последуем туда, где чувство собственности и страх волшбы (и что еще?), взявшись за руки, идут не только к чувству стыда, но и к перерастанию постыдного в безобразное, будь то какие-то части тела или сцены…

Совершенно замечательный пример такого рода эстетического неприятия «непристойности» дает история одного из самых первых фильмов «Поцелуй Мэй Ирвин и Джона Райса». В этом фильме впервые был применен крупный план, и когда незатейливую ленту показали на экране, а это произошло в 1896 году, разразился настоящий скандал. Один из чикагских журналов так отзывался о демонстрации этого фильма (в котором, кстати, оба актера были сняты до пояса, причем одетыми): «Антрепренеры спектакля храбро превысили меру пошлости, на которую когда-либо осмеливались до сих пор… Вспомните поцелуй, которым обмениваются Мэй Ирвин и некий Джон Райс. Ни один из партнеров физически не привлекателен, и зрелище этого взаимного скотства трудно переносимо. Натуральная величина была бы сама по себе отвратительна своей животностью, но это еще цветочки по сравнению с впечатлением, которое производит подобный акт, увеличенный в пропорциях и повторенный три раза подряд. Это совершенно отвратительно… Подобные поступки требуют вмешательства полиции». Сегодня этот фонтан эмоций, связанных с каким-то заурядным поцелуем, кажется забавным. От подобных всплесков «праведного негодования» было бы проще всего отмахнуться, сославшись на то, что моралисты-зануды были всегда и везде. Даже в Америке, осененной статуей Свободы. Но вот перед нами уже не какой-то фанатик или религиозный ортодокс, и не заурядный обыватель, а ученый. Причем не поборник ислама (на который Запад привык поглядывать свысока), а сформировавшийся в лоне западной цивилизации. Этот ученый пишет: «В последнее время появилось несколько отвратительных крикунов, которые назойливо рекламируют красоту половых органов женщины… Но, оставив в стороне этих субъектов, мы со всей решимостью утверждаем, что ни один мужчина не находит женские половые органы красивыми, он скорее видит в них нечто отвратительное».