ЗНАК ВОПРОСА 1997 № 03: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Обратите внимание, оба приведенных высказывания не. просто осуждают нечто недостойное, а буквально дышат отвращением. Не стану вдаваться в дебаты о красоте или уродливости упомянутых частей тела, либо кинопоцелуев и прочего. Хочу заметить только, что в работе ученого мы, по сути, видим такую же пульсацию чувств, как и в статье из чикагского журнала. Чувств, идущих не от осознания чего-то и не от анализа собственно научных данных, а из глубин души, таких же темных и не рациональных по самой своей природе, как и те глубины, которые в других случаях приводили в неистовство целые толпы.

В чем же дело? А дело в том, что здесь уже постыдное стало и отвратительным, неприятным для созерцания, подобно тому, как бранные слова могут быть неприятны для слуха.

Можно сколько угодно говорить об устарелости воззрений Вейнингера и тех, кто смотрит на мир так же, как он. Можно выискивать раннехристианские корни в отвращении к самым интимным частям тела и соответствующим актам близости мужчины и женщины. Можно энергично внедрять в язык «нестандартную» лексику и стремиться к тому, чтобы слово «ж…» стало таким же нормальным, как и «роза». И все это даст свой эффект. Но… В том-то и весь фокус, что здесь мы имеем дело не просто с «отсталостью взглядов», а с целой Вселенной эмоций — целым Океаном, который не расплескать пригоршнями слов о «духе времени» и т. д. Поэтому-то когда телевидение не в специальных передачах, не в ночных программах, а походя, в «Новостях» и между ними и рекламными роликами, демонстрирует иные «откровенные» сцены, смакует беспомощность раненых и незащищенность мертвых, оно может восприниматься какой-то частью зрителей как кулинар, заставляющий глотать змей, лягушек, а то и зерна, втоптанные в навоз. И бессмысленно разглагольствовать о том, что где-то лягушки и змеи — деликатес. Лава эмоций, вздымающаяся из глубиннейших недр, таким доводам не подвластна.

Очень важно и то, что столь же отвратительными и неприятными, вплоть до физического отторжения и настоящей бури в душе, могут быть и манеры, и речевые обороты, не соответствующие установкам класса, либо социальной группы той или иной эпохи в той или другой стране. Установкам, превращающимся в хворост, из которого возгорается нешуточное пламя эмоций.

Вслушайтесь только в несущийся к нам из средневековья монолог японской придворной дамы: «Как ни возмутиться, если с тобой разговаривают бесцеремонно, не соблюдая правил учтивости? А уж тем более гнев берет, если так осмеливаются говорить о высокопоставленных лицах!..»

Ох, уж эта бесцеремонность! Сколько кровушки она стоила! И не только в переносном, но и в самом прямом смысле слова! Сколько стычек, сколько дуэлей были не просто данью этикету, а итогом вспышек неуемных чувств, буйные игры которых мы видим и в русских былинах, и в киргизском «Манасе».

Ее жертвы не только в прошлом. Сколько людей уходят из жизни раньше срока из-за недолжного обращения! Приведу один только штришок. Как-то в прессе промелькнуло сообщение об одном профессоре с Кавказа (дело было еще при Союзе), который умер от сердечного приступа после того, как его довольно бесцеремонно попросили освободить гостиничный номер. Для ученого нашего столетия всплеск чувств стал таким же смертельным, как и для турецкого султана пять столетий назад.

Конечно же, «должное» у разных групп людей, разных народов и в разные времена было различным. Но при всей своей условности оно — не выдумка, а часть той реальности, в которой живут люди. И нарушение должного может для кого-то оказаться не только болезненным, а и смертельным.

Некоторые же, особенно «физиологические» моменты уродливого, «не должного» поведения вообще никак не укладываются в рамки отдельных эпох и культур. Попробуйте, например, угадать: когда и кем это было написано: «А иной упьется… водкой и шумит вовсю. Обтирая неверной рукой рот и поглаживая бороденку, если она у него имеется, сует чарку соседу в руки — до чего противное зрелище!

— Пей, — орет он, подзадоривая других.

Посмотришь, дрожит всем телом, голова качается, нижняя губа отвисла… А потом еще затянет ребячью песенку…»

Вы думаете, что здесь живописуются иные наши соплеменники? Что же, возможно, у вас есть на то основания. Но надо признаться, что перед нами все та же Сэй-Сенагон, жившая в XI веке в Японии! Как видим, некоторые эмоциональные реакции на «красивое» и «безобразное» достаточно устойчивы.

К счастью, от созерцания многих прелестей застолий и «тусовок» (то бишь ассамблей) былых времен наш современник уже избавлен. Равно как избавлен от необходимости запоминать правила, подобные тем, что можно было встретить в сатирическом «Корабле дураков» С. Бранта или грозном указе Петра I. Произведение С. Бранта впервые было опубликовано в Базеле в 1492 году, в том самом, когда Колумб открыл Америку, и рисует нам колоритнейшие сцены того, что не должно делать в часы застолья.

Так что же, по мнению автора, глупо и некрасиво? Тянуться к еде, «не прошептав молитвы небу». Дуть на кашу так, будто вы решили тушить пламя пожара. Вести одному застольный разговор, не давая другим вставить ни слова. Пока идет все достаточно знакомое. Но вскоре всплывает и экзотика:

Стихи явно шутливы. Но, как говорится, в каждой шутке есть доля правды. Монарший же указ Петра I издан на полном серьезе тем, кто почитал воспитание чувства прекрасного делом государственным. «Замечено, — гласил указ, — что жены и девицы, на ассамблеях являющиеся, не зная политесу и правил одежды иностранной, яко кикиморы одеты бывают. Одев робы и фижмы из атласу белого на грязное исподнее, потеют гораздо, отчего зело гнусный запах распространяется, приводя в смятение гостей иностранных. (Опять подрыв престижа великой державы! — Ю. Б.)

Указую, впредь перед ассамблеей мыться в бане с мылом со тщением и не только за чистотой верхней робы, но и за исподним также следить усердно, дабы гнусным видом своим не позорить жен российских».

Сегодня документы подобного рода воспринимаются с «веселым оживлением». Но, по сути, речь в них идет о таких «некрасивостях» поведения и быта, которые способны вызвать такое же омерзение, отвращение, как иные физические уродства, и т. д.

Правда, нетрудно заметить, что во многих местах земного шара считалась и считается постыдной демонстрация не только гениталий и низких, «уродливых» манер, способных вызвать брезгливость человека с «тонким вкусом», но и женских лиц, фигур и т. д., то есть всего того, что вовсе не кажется некрасивым даже тем, у кого такая демонстрация вызывает искреннее возмущение. Ведь ни сказочная царевна Будур, ни мисс Эротика из молодежной газеты сами по себе не могли бы быть названы некрасивыми. Как раз наоборот. Но это уже другие грани проблемы сочетания красивого, прекрасного и пристойного — грани, уходящие в этику…

Их уместно детально осмыслить в совсем иной работе. Моя же задача в ином: поставить вопрос не об узкоэтических, а о потаенных религиозно-культурных и даже психофизиологических механизмах перерастания, трансформации постыдного в уродливое.

Кстати, и с женскими фигурками, столько раз воспетыми поэтами, не все так просто, как может показаться на первый взгляд. Так, знаменитый немецкий философ Шопенгауэр утверждал без тени сомнения: «Только мужчина, интеллект которого окутан туманом полового влечения, может найти красоту в низкорослом, узкоплечем и широкобедром поле».

Можете поспорить с мэтром немецкой философии или согласиться с ним, и это ваше полное право. Но, так или иначе, а мы как-то сами собой подошли к еще одному повороту нашей темы — к взаимосвязи (а может быть, и ее отсутствии?) красоты, внешности и сексуального зова.

«Я ГЛЯЖУ ЕЙ ВСЛЕД — НИЧЕГО В НЕЙ НЕТ..»,

или

ВНЕШНОСТЬ, КРАСОТА И «СЕКСУАЛЬНЫЙ ЗОВ»

Сколько песен, сколько поэтических легенд сложено о красоте, способной пленять с первого взгляда самые стойкие сердца! Какие только эпитеты и образы ни рождены мировой поэзией, чтобы воспеть красоту! И поскольку певцами прежде всего были мужчины, то естественно (по крайней мере, это казалось естественным веками) и воспевали они красоту чарующих представительниц противоположного пола.

Таким образом, вопреки иным сумрачно-критическим взглядам женская красота становилась эталоном красоты как таковой. «Красота и красивые женщины, — восклицал Аньоло Фиренцуола, известный итальянский писатель эпохи Возрождения, — и красивые женщины и красота заслуживают того, чтобы каждый их восхвалял и ценил их превыше всего потому, что красивая женщина есть самый прекрасный объект, каким только можно любоваться, а красота — величайшее благо, которое Господь даровал человеческому роду, ведь через ее свойства мы направляем душу к созерцанию, а через созерцание — к желанию небесных вещей, почему она и была послана в нашу среду в качестве образца и залога…»

Как бы неустанно не сменяли друг друга эпохи, красота была и остается в цене в буквальном смысле слова. Броской, долгоногой девице куда проще стать женой «нового русского» или старого американца, владеющего приличным капиталом, нежели менее эффектной сверстнице. И не беда, если кавалерам, судя по (не бесспорным) наблюдениям отечественных юмористов, для того чтобы сравняться с ними ростом, придется использовать свои сотовые телефоны вместе с антеннами.

Красотой, как мы знаем, покоряли целые царства, племена и народы, посылая на откуп корыстным и чувственным врагам прелестнейших и знатнейших своих дочерей. Тем самым женское лицо и тело становились мечом и щитом иного государства. Даже византийскому венценосцу пришлось уступить свою сестру Анну русскому князю Владимиру, чьи «вои» овладели твердыней Херсонеса.

Красота могла стать подспорьем и в иных, более обыденных и мирных делах. Судя по Геродоту, у вавилонян некогда существовал «самый разумный» и «прекраснейший обычай», из тех, которые были ему известны: раз в году девушек-невест выставляли на своеобразный аукцион. Сначала торговались из-за самой неотразимой. За нее и платилось больше всего, поэтому она и доставалась самому богатому и знатному. За нею следовала «вторая» по красоте, и так до тех пор, пока на аукционе не оставались девушки, за которых не предлагали и мелкой монеты. Но и они могли не пугаться участи старых дев. Деньги, собранные с богачей за красавиц, шли затем, по словам «отца истории», беднякам, готовым за вознаграждение взять в жены и дурнушек. И чем менее миловидной была будущая жена, тем большей оказывалась доплата мужчине, готовому стать ее супругом. Таким образом, одновременно решались и проблемы личной обустроенности, и «спонсирования» бедняков, решивших обзавестись семьей, и роста народонаселения.

Но вот что влекло и продолжает привлекать мужчин в фигурах и особенно в лицах противоположного пола?

В сказке «Симург» узбекского поэта Хамида Алимджана очень удачно сконцентрированы восточные ажурно-изысканные описания образцовой женской красоты: