Политика и рынки. Политико-экономические системы мира: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Подобным же образом СССР вел эксперименты по введению рабочего контроля на производстве и упразднению денег в период «военного коммунизма»; ужаснувшись в 1921 году разрушительным последствиям, которые имел «военный коммунизм» для производства, руководство качнулось в другую сторону — к частичной реставрации «капитализма» в период «новой экономической политики», продлившейся до 1928 года. После НЭПа началась череда пятилеток в промышленности и сельском хозяйстве, просуществовавших с удивительным постоянством вплоть до смерти Сталина в 1953 году. С тех пор политика опять двигалась — в различном темпе и с изменениями в направлении движения — к незначительному увеличению использования рыночной экономики и ослаблению силового контроля, характерного для сталинского периода. В анналах США трудно найти примеры, которые побили бы этот рекорд импровизаций в такой области, как разработка политики.

Однако, по той причине, что в коммунистических странах разработка политики — процесс менее фрагментированный, чем в полиархических, можно было бы ожидать, что разрабатывающие политику органы власти пойдут дальше западных корпораций, заинтересованных в получении прибыли, или специализированных государственных агентств в полномасштабном всестороннем обследовании последствий применения предложенной ими политики. Коммунистическая идеология подобные действия поддерживает и поощряет. И тем не менее по одному из наблюдений: «Характерный советский подход к решению проблем — «штурмом»: взяться (на своей национальной, «внутренней» сцене) за одну задачу или ограниченный набор задач, которые требуется решить, и разрабатывать их упорно, в основном игнорируя побочные эффекты. До сих пор представления руководства о том, как производить изменения в обществе, основываются буквально на штурме поставленных задач, и только во вторую очередь речь заходит о рассмотрении издержек и последствий»*.

Коммунистические руководители — в полиархических системах чаще — действительно иногда пытаются осуществить чрезвычайно амбициозную политику, как в случае с коллективизацией в советском сельском хозяйстве в 30-х годах или с китайской политикой «большого скачка» (и с сопутствующим риском дезорганизации системы в обоих случаях). Однако решения в отношении подобных целей принимались ими в результате процессов планирования или разработки политики, не отличающихся от тех процессов, которые применяют политики, не использующие планирование в ходе принятия решений.

Более того, подобно устремлениям Кастро по созданию на Кубе нового человека, большинство амбициозных политических целей требуют не гигантских шагов, а определенной последовательности постепенных приспособлений в политике, как и в полиархических системах²⁶. Для создания нового человека потребовалось сделать сотни шагов в области политики — изменить школьное обучение, рабочую дисциплину, систему выплаты зарплаты, проведение досуга и свободного времени, участие в политической деятельности и множество других факторов. Хотя в СССР сельское хозяйство было коллективизировано за несколько гигантских шагов, в Китае и на Кубе этой цели пытаются достичь путем большого количества мелких шажков.

Вместо неинкрементного изменения коммунистические общества часто демонстрируют способность к осуществлению чрезвычайно быстрой последовательности инкрементных изменений. Например, в 1929 году, в начале эпохи пятилеток в СССР, уровень производства легкой промышленности был примерно на 30 процентов выше, а в тяжелой промышленности — на 35 процентов ниже «нормального» уровня производства для страны, имеющей сходный уровень доходов, такое же население и примерно одинаковый запас природных богатств. Всего через восемь лет продуманная программа стимулирования тяжелой промышленности путем постепенных приспособлений позволила поднять производство в тяжелой промышленности до уровня 20 процентов выше нормы²⁷.

Наука в процессе разработки политики

Наука занимает важное место в модели-1 и в синоптическом подходе к выработке политики. Неудивительно, что европейские коммунистические страны могут тратить больше средств на ведение исследований и внедрение научно-исследовательских разработок, чем европейские страны с рыночной экономикой с соответствующим уровнем дохода на душу населения28. Но общественные науки практически не находят применения. В том виде, в каком они получили развитие в мире, науки общественного цикла в основном посвящены изучению общественных взаимодействий и, следовательно, более адаптированы к нуждам и потребностям модели-2, чем модели-1, и стратегическому, а не синоптическому подходу к разработке политики. Экономические науки, например, в значительной степени посвящены изучению взаимодействий в системе рыночной экономики, политические науки — изучению взаимодействий в государственных структурах и политике. Если убрать взаимодействия, направленные на решение задач в государственных и политических структурах, то все, что останется от политологии, — это изучение нескольких аспектов управления. Части экономических дисциплин, изучение которых было полностью запрещено при Сталине, в настоящее время дан больший простор исключительно из-за их близости к инженерно-техническим областям. Политические науки в той своей части, в какой они не связаны с правом и изучением управленческих аспектов, едва ли существуют в настоящее время в СССР. «Советская коммунистическая партия не дала ни одного творчески мыслящего и имеющего вес мыслителя-марксиста за 50 лет с момента захвата власти в 1917 году»29.

Китай враждебно относится к профессиональной интеллигенции из-за тенденции среди высокообразованных специалистов не проявлять особого рвения по случаю революционных перемен. Результатом является стойкое пренебрежительное отношение властей к науке в любом виде. Университеты были переделаны из научных центров в школы революционной идеологии и практических технологий³⁰. Утверждая, что массы якобы способны на научное новаторство, Мао заявлял, что никакого специализированного круга научных институтов и исследователей поэтому не нужно³¹.

Таким образом, в коммунистических странах более, чем в либерально-демократических, идеологические утверждения заменяют собой общественные науки. Работа комитетов и политические декларации все больше и больше подменяют исследования и анализ. Монополия на идеологическую дискуссию переходит целиком к партийным деятелям, как в СССР и, возможно, в Китае. Идеологическая дискуссия все больше принимает форму партийной защиты, и «идеологическая косность», по-видимому, окончательно берет свое³².

Поэтому, хотя идеология продолжает играть свою роль в наставническом «воспитании» и, следовательно, в осуществлении политики, ее вклад в анализ задач и проблем высшим руководством, вероятно, очень сильно уменьшается. Она всегда была не более чем заменой общественным наукам в процессе выработки политики. Будучи плохой заменой общественным наукам, которые и сами по себе были бы неподходящим инструментом для решения данной задачи, идеология в свою очередь заменена теперь более экспериментальным, прагматическим и основанным на более инкрементном подходе стилем разработки политики, в котором научный компонент задействован меньше, чем в полиархических системах³³.

В установленных в результате военных действий коммунистических режимах в Восточной Европе и на Кубе идеология никогда не играла той роли в разработке политики, которую она, вероятно, когда-то сыграла в СССР. В Китае ее роль (в части, отличающейся от наставнической роли) неясна, хотя Маоисты дают свидетельство своей зависимости от идеологии в форме борьбы с оппозицией, которая доказывает необходимость прагматичного и более традиционного градуализма в развитии Китая.

Но, идеологизированное или нет, маоистское или нет, китайское руководство явно демонстрирует особое пристрастие к синоптическому методу в разработке политики. Доказательством этого пристрастия является предрасположенность руководителей обсуждать и анализировать все важнейшие аспекты политики до чрезвычайной степени. При этом они не занимаются развитием общественных наук как возможной опоры для обоснования своей точки зрения; но привычка к дебатам является не просто прикладным применением идеологии. Среди высшего руководства дебаты, видимо, являются упражнением, как сказал бы Мао, в «поиске истины». Наблюдатели отмечали, что «китайские коммунисты имеют обычай анализировать все»³⁴.

Китайские руководители явно делают попытку составить «атлас» социально-общественных проблем всего общества. Их деятельность, возможно, является частью исторической попытки обеспечить более комплексное и всестороннее влияние человеческого интеллекта непосредственно на решение общественных проблем, чем это когда-либо предполагалось и делалось в любом другом обществе. Трудно предсказать, переживет ли это амбициозное устремление Мао и ту характерную поверхностность, которая всегда сопутствует таким захватывающим дух масштабным проектам. У Советов в 20-х годах наблюдалась подобная вера в разум, когда они часто заявляли, что «наука есть религия Советского Союза»³⁵.

Глава 24

КОРПОРАТИВНОЕ УПРАВЛЕНИЕ И ЮГОСЛАВСКИЕ НОВОВВЕДЕНИЯ

Заметным событием в организации отраслевых рынков за последние несколько десятилетий стало появление мелкой кооперированной рабочей группы в составе коммерческого предприятия, на которую переходит ответственность за назначение плановых заданий и иногда — за распределение денежных доходов, выплаченных группе как коллективной организации. Тихо, шаг за шагом, комитеты, организуемые на рабочих местах, стали играть все более важную роль в британской промышленности. Среди членов британских профсоюзов примерно половина являются также и членами одного из таких комитетов. Руководство в группах имеет неформальный характер, но эти группы стали важными участниками — иногда за счет использования традиционной власти профсоюзов, частью которых они остаются, — процесса определения заработных плат и условий труда. Подобные рабочие группы создавались в других западноевропейских странах и в США, иногда в соответствии с требованиями закона¹. Они участвуют во многих интерактивных процессах модели-2.

В целом само движение и его защитники остаются в некоторой степени невосприимчивыми к более масштабным политическим вопросам организации труда. Они не поднимают вопросов, подобных таким, например: «Почему власть берет или должна брать на себя ответственность за объекты материальной собственности, но не за рабочих?», «Какое воздействие на благосостояние и производственные стимулы может оказать полная отмена власти в ее традиционной форме?»

Другие, новые голоса поднимают эти более масштабные вопросы. В Европе больше, чем в США, новые формы участия рабочих в управлении корпорациями дают намек на возможность — однако, все еще отдаленную — потенциальных радикальных преобразований в корпоративном управлении². Эта новая волна, мягко омывающая берега корпоративного управления нескольких западноевропейских стран, как ни странно, поднимается в полный рост у берегов Югославии, которая отказалась от обычного для коммунистических систем централизованного планирования, чтобы стать страной с рыночной экономикой.

Промышленная демократия

Руководство промышленностью никогда не было таким эксплуататорским, как часто утверждают его критики, иначе зарплаты бы никогда не выросли. В действительности с самого начала развития промышленности и задолго до возникновения профсоюзного движения зарплаты увеличились во всех промышленно развитых странах. Не было бы постоянного улучшения условий труда, что в действительности происходит, — это исторически доказано. В полиархических системах механизмом улучшения — с целью ограничения чрезмерных необоснованных требований со стороны работодателей — является система рыночной экономики, в рамках которой работодатели должны стараться заполучить рабочих с помощью более привлекательных зарплат и условий труда. (Во времена процветания и благополучия конкуренция среди работодателей за привлечение рабочей силы может стать весьма ожесточенной.) Если конкуренция за привлечение работников становится жесткой, рынок труда допускает определенную степень контроля рабочих над работодателями.

Рынок труда, однако, является чрезвычайно несовершенным инструментом рабочего контроля, несмотря на то, что в течение долгого времени с его помощью удается успешно добиваться увеличения зарплат и улучшения условий труда. Этот инструмент часто теряет эффективность в периоды массовой безработицы. Даже в хорошие времена работодатель может легко подвергнуть преследованию любого работника. Для осуществления демократизации на рабочих местах требуется больше, чем просто конкуренция среди работодателей за привлечение рабочих.

Современные требования усилить демократию на рабочих местах крепнут под влиянием целого ряда факторов. В мае 1968 года французская экономика оказалась парализованной. Практически все крупнейшие предприятия были закрыты на несколько дней в результате незапланированного взрыва возмущения среди рабочих, который не был непосредственно связан с конфликтом по поводу заработной платы или какому-либо другому особому вопросу. Это было чрезвычайное происшествие, и следовало задать вопрос, не предвещает ли оно роста проблем в будущем для промышленно развитых стран. По одной из гипотез, этот эпизод был свидетельством кризиса отчуждения.

Ученые спорят по поводу того, что значит «отчуждение» у Маркса, но предложенный им термин, по крайней мере, вызывает в воображении картину рабочего, страдания которого обусловлены целым рядом причин. Он не получает удовольствия от выполнения рабочих заданий, его работа, как и производимая им продукция, не дают ему ни стимулов, ни возможностей для самосовершенствования и личного роста. Особенности структуры власти на рабочем месте и отношения соперничества с коллегами по работе закрывают от него благодатную возможность единства со своими товарищами. По отчуждению существует обширная литература. Доказательства того, что проблемы отчуждения существуют, достаточно убедительны для скептиков и более чем достаточны для всех остальных. И точно так же имеются доказательства того, что даже в очень умеренных формах демократия на рабочем месте часто приносит облегчение³, позволяя рабочим обсуждать и лучше понимать цели деятельности, организовывать задания, направленные на достижение очевидного результата, получать удовольствие от выполняемой работы и общаться с товарищами на основе взаимоуважения.

Практически те же аспекты отмечаются и теми, кто формулирует эту хроническую проблему по-другому: не как отчуждение, а как упадок рабочей этики. По крайней мере, в отношении многих разновидностей бесконечно повторяющихся промышленных задач в некоторых сегментах общества возвращаются старые взгляды — те, что существовали в Древней Греции и в цивилизациях других эпох и народов, а именно — что работа унижает. Работа далеко не обязательно или не всегда означает интересную задачу, которая расширяет способности человека или опыт, формирующий характер и воспитывающий достоинства личности. Если дойти до крайностей, то на производстве есть работы, которые убивают; есть некоторое количество таких, которые калечат; и есть миллионы таких работ, которые отупляют. Как бы Адам Смит ни превозносил разделение труда как главный источник эффективности производства, он, тем не менее, признавал, что «человек, вся жизнь которого прошла за выполнением нескольких простых операций, ...становится таким тупым и невежественным, каким только способно стать человеческое создание»⁴.

Обеспокоенностью по поводу отчуждения и упадка рабочей этики объясняются особые заявления о том, что промышленная демократия сделает из рабочих более счастливых, лучших людей, а также стимулирует производство посредством улучшения стимулов труда⁵. Традиционная трудовая дисциплина становится мишенью нападок — и рыночные стимулы (оплата, карьерное продвижение, увольнение), и указания начальства. В этом отношении многие современные руководители предприятий и компаний обнаруживают удивительное родство своих идей с маоистской мыслью о стимулах, утверждающей, что стимулы участия наряду с другими могут в определенной степени послужить заменой традиционной системы стимулов.

Во многом возросший интерес к промышленной демократии и стимулам совместного участия происходит из усложнения и расширения проблемного поля задачи, которой давно заняты обществоведы и менеджеры, — проблемой координации как ключевого аспекта в решении проблемы производительности. Все больше и больше говорится о том, что энергия, находчивость и изобретательность — крайне недостаточно используемые источники эффективности производства. В настоящее время предполагается, что устранение неорганизованности и вялости как на индивидуальном уровне, так и на уровне организации в целом через высвобождение и повышение индивидуальной производительности труда — гораздо более многообещающий подход, чем усиление и углубление внимания к вопросам координации. Маоистская мысль, как мы видели, готова поменять координацию на находчивость, но точно так же настроены и новаторы западного менеджмента в деловой сфере.

Эксперименты по рабочему контролю, затеваемые как в либерально-демократическом, так и в коммунистическом мире, предполагают, что частная собственность и частное предприятие не являются, как считали раньше социалисты, основными мишенями процесса демократизации на рабочем месте. Такой мишенью в действительности является иерархическая и авторитарная структура власти на предприятии, независимо от того, опирается она на частную собственность или нет.

Демократия участия

В некоторых странах движение за установление рабочего контроля является частью более широкого движения к демократии участия во всех аспектах групповой деятельности. Будучи движением за демократические реформы, оно уходит корнями в такую веру, которую питал Милль в отношении демократии для «развития разума, совершенствования добродетелей, практической деятельности и улучшения эффективности»* гражданина, и в сомнения по поводу того, достаточно ли представительного правительства. Руссо считал демократию невозможной в нации-государстве, потому что такая большая система не может образовывать участвующего сообщества. Милль опасался «низменных интересов королей и аристократии»6 и размышлял над целым рядом форм участия, ограничивающего эти интересы. Старые отношения дополнились теперь новым антагонизмом по отношению к бюрократии. Сегодня повсюду множество ученых, бизнесменов, управляющих, студентов и работников или подвергают ее сомнению, или протестуют против нее. В частности, некоторые считают, что личность задыхается в обезличенных организациях, в которых работа назначается руководством авторитарно и подразделяется на множество разрозненных заданий. Работу можно назначать себе самому, считают они, в соответствии с коллективным решением, посредством которого рабочие задания можно разнообразить и сводить в единое целое.

Ряд критиков утверждают: участие является видом деятельности, которая имеет ценность уже просто потому, что существует⁷. Участие также иногда предназначено для того, чтобы ослабить договорные отношения и укрепить отношения родства, добрососедства, привязанности, преданности или общности целей. В 1887 году Фердинанд Теннис отметил контраст между формальной организацией и более «естественными» формами в заголовке своей книги «Общность и общество». Этот контраст имеет долгую историю в политической философии. Некоторые его аспекты изучали Эмиль Дюркгейм, лорд Актон, Леон Дюги и другие. Защитники демократии участия на самом деле предлагают восстановить старые общественные ценности⁸. Утверждается даже, что неудовлетворенное стремление к общественному единению в своей крайности привело многие народы к той отвратительной карикатуре на общество, которая называется тоталитаризм⁹.

Сомнения

[*] Raymond A. Bauer, Alex Inkeles & Clyde Kluckhohn. «How the Soviet System Works» (Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1957), p. 51. Эта черта проявляется даже в формальном экономическом планировании. Производственные ресурсы распределяются на основные приоритетные нужды, причем менее приоритетные пользователи должны адаптироваться к имеющимся в наличии остаткам; при этом исходят из предположения, что в случае серьезной нехватки ресурсов для осуществления менее приоритетной задачи можно будет «штурмовать» в свою очередь уже эту проблему. Кроме этого, в случаях, когда выделяемые даже на приоритетные задачи ресурсы производства нельзя привести в соответствие с имеющимися потребностями, решением плановика будет просто потребовать увеличения производства конечной продукции на основе предоставленных производственных ресурсов. См.: Hardt с соавт. «Mathematics and Computers», р. xii; Lewin. «Political Undercurrents», p. 143; Herbert S. Levine. «Pressure and Planning in the Soviet Economy», in «Industrialization in Two Systems», ed. Henry Rosovsky (New York: John Wiley & Sons, 1966); Thomas G. Rawski. «China's Industrial System», in U.S. Congress, Joint Economic Committee, China: A Reassessment of the Economy, 94th Congress, 1st session, 1975, p. 181ff. В рамках отдельного предприятия «штурм» и «ударная работа» также являются отличительными чертами как европейского, так и китайского коммунизма.

[26] Доказательства и анализ см. в: А. Н. Brown. «Policy-Making in the Soviet Union» // «Soviet Studies» 23 (July 1971), особенно c. 129,145; Jerry F. Hough. «The Soviet System» // «Problems of Communism» 2 (March-April 1972).

[27] Paul Gregory. «Socialist and Nonsocialist Industrialization Patterns» (New York: Praeger, 1970), p. 140.

[28] Frederic L. Pryor. «Public Expenditures in Communist and Capitalist Nations» (Homewood, Ill.: Irwin, 1968), pp. 284-285. Но в европейском коммунизме акцент ставится скорее на прикладных аспектах, чем на чистой науке, и в Китае перестройка университетов может положить конец фундаментальным исследованиям.

[29] Zbigniew Brzezinski. «Between Two Ages» (New York: Viking, 1970), p. 78.

[30] Charles M. Martin. «China: Future of the University» // «Bulletin of the Atomic Scientists» 27 (January 1971): 11-15.

[31] С. H. G. Oldham. «Science Travels the Mao Road» // «Bulletin of the Atomic Scientists» 25 (February 1969): 80-83.

[32] Brzezinski. «Between Two Ages», p. 153; Daniel Bell. «Ideology and Soviet Politics» // «Slavic Review» 24 (December 1965): 602.

[33] Hough. «Soviet System», p. 30.

[34] Franz Schurmann. «Ideology and Organization in Communist China», 2nd ed., enl. (Berkeley: University of California Press, 1971), p. 48.

[35] Raymond A. Bauer. «The New Man in Soviet Psychology» (Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1952), p. 49.

[1] Michael Kidron. «Western Capitalism since the War» (Harmondsworth, England: Penguin Books, 1970), p. 129ff. К числу сторонников концепции новых форм кооперации малых групп на предприятии относятся многие ученые в области общественных наук, которым за последние два десятилетия удалось значительно обогатить наше понимание природы организаций и сути процесса стимулирования; среди них: Chris Argyris. «Personality and Organization» (New York: Harper & Brothers, 1957); Douglas McGregor. «The Human Side of Enterprise» (New York: McGraw-Hill, 1960); Rensis Likert. «New Patterns of Management» (New York: McGraw-Hill, 1961); Abraham Maslow. «Motivation and Personality» (New York: Harper & Row, 1970).

[2] Об инновациях в ФРГ, Британии, Франции, Скандинавии и Израиле см.: David Jenkins. «Job Power» (New York: Doubleday, 1973).

[3] Обзор доказательств см. в: Paul Blumberg. «Industrial Democracy» (New York: Schocken Books, 1969), chapters 5 and 6.

[4] Adam Smith. «The Wealth of Nations», 2 vols. (Chicago: Irwin, 1963), vol. 2, p. 284 [Опубл. на русс. яз.: Адам Смит. Исследование о природе и причинах богатства народов. Т. 1,2 // Отв. ред. академик Л.И. Абалкин. Перевод с англ., вводн, статья, комментарий Е.М. Майбурда. Институт экономики РАН. М.: Наука, 1993].

[5] Изначально существенный вклад в понимание сути применения альтернативных стимулов сделали члены английской «гильдии социалистов» в самом начале XX века. Библиографию и комментарии см. в: Graham Wootton. «Workers, Unions, and the State» (New York: Schocken Books, 1967), p. 106ff. См. детальный обзор на основе впечатляющего по объему массива данных, в котором участие в управлении представлено как мощный стимул, в: Blumberg. «Industrial Democracy».

[*] См. главу 10.

[6] John Stuart Mill. «Considerations on Representative Government» (London: George Routledge & Sons, 1905), p. 114 [Опубл. на русс. яз.: Милль, Джон Стюарт. Размышления о представительном правлении. Benson (Vt): Chalidze publ., [199-]. — Перепеч. с изд. Яковлева, СПб., 1863].

[7] Обзор данных по нескольким странам по участию «ради участия» см.: Carole Pateman. «Participation and Democratic Theory» (London: Cambridge University Press, 1970), p. 56ff.

[8] Такое предложение вытекает из истории и анализа, представленных в: Robert A. Nisbet. «Quest for Community» (New York: Oxford University Press, 1953).

[9] Например: Karl Polanyi. «The Great Transformation» (New York: Rinehart & Company, 1944); Erich Fromm. «Escape from Freedom» (New York: Rinehart & Company, 1941) [Опубл. на русс. яз.: Эрих Фромм. Бегство от свободы; Пер. с англ. Г. Ф. Швейника; Общ. ред. и послесл. П. С. Гуревича. — М.: Прогресс, 1999].