Английское право: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Дословный перевод не отражает действительного содержания понятий. Эти феодальные пережитки имеют не только терминологическое значение.

Крайняя тяжеловесность английского юридического языка, невыдержанность и неточность терминологии, отмечаемая и проф. Дженксом, приводят к тому, что действующее английское право весьма алогично; его невозможно свести к некоторым общим положениям. В этом отношении оно далеко не достигает того уровня юридической техники, к которому пришли на континенте (в особенности в Кодексе Наполеона). Поэтому неубедительными являются те высокие оценки, которые проф. Дженкс дает британскому договорному праву. В особенности, казалось бы, не заслуживает такой оценки доктрина consideration, которая препятствует простому и ясному регулированию ряда правоотношений (по страхованию, безотзывному аккредитиву и пр.).

Отмечая приверженность британского суда к традициям прошлого, надо иметь в виду, что пресловутый британский консерватизм не обеспечивает устойчивости и определенности права. Консерватизм этот вовсе не препятствовал английскому суду отступать от стародавних принципов в тех случаях, когда такие отступления вызывались интересами британского монополистического финансового капитала – момент, на котором проф. Дженкс в своем сочинении, конечно, не останавливается и об этом здесь необходимо сказать несколько слов.

Изучение судебной практики в период между двумя мировыми войнами дает особенно богатый материал в этом вопросе.

Промышленный кризис, начавшийся в странах капитализма с 1929 г., имел ту особенность, что он, как указал товарищ Сталин, – «…не ограничился сферой производства и торговли и захватил также кредитную систему, валюту, сферу долговых обязательств и т. д…»[6].

В частности он привел к введению в странах капитализма самых жестких валютных ограничений, поставивших перед буржуазными судами вопросы невозможности исполнения денежных обязательств.

В связи со стремлением игнорировать правовые последствия иностранных валютных ограничений происходит кризис доктрины «frustration» (невозможности исполнения обязательств), суды просто не применяют эту основанную на прецедентах доктрину в тех случаях, когда она могла бы привести к освобождению от ответственности иностранных должников, ссылающихся на препятствия к платежу, возникшие из иностранных валютных ограничений.

Примеры такого рода можно было бы умножить. Они показывают, что нарушение собственных норм характерно для буржуазной юстиции в условиях общего кризиса капитализма, когда правящие круги, спасая свои интересы, готовы «рвать свою собственную законность»[7].

Все сказанное служит лишней иллюстрацией того общеизвестного для нас положения, что нынешняя британская правовая система является ярким выражением господства крупного монополистического капитала и во многих отношениях сохранила еще черты аристократической исключительности; британское судебное устройство служит надежным оплотом консерватизма и верным орудием в охране классовых позиций собственника против пролетария.

Показать отражение этих черт всей системы на отдельных ее институтах – такова задача изучения английского права методами диалектического материализма. Только такой метод может дать действительное научное проникновение в сущность этого права. Но такое изучение в данный момент еще ждет своего исследователя.

М. Исаев, Л. Лунц

Октябрь 1946 г.

Часть первая

Введение

Глава I

Происхождение английского права

Англичане или англо-саксы были не первыми обитателями страны, получившей позднее наименование «Англия». Они заселили ее, прибывая в утлых ладьях с западных окраин северной части европейского материка, после целого ряда передвижений, которые продолжались с пятого века н. э. вплоть до десятого. В первое время они были язычниками и поклонялись скандинавским божествам – Тору и Одину, и душам своих полумифических предков. Те различные языки, на которых они говорили, представляли собою, повидимому, диалекты одного общего корня, но весьма сомнительно, могли ли разные их группы понимать друг друга. По большей части они были храбрыми воинами, так как обладали отважным духом той страны, где никогда не прекращалась борьба за жизнь с суровой природой и где господствовала междоусобная вражда. Они, вероятно, лучше всякого другого племени в Европе были знакомы с мореплаванием и рыболовством, но были также хорошими скотоводами и знали приемы первобытного земледелия. Возможно, что предпочтение, которое они отдавали этим сравнительно спокойным занятиям перед опасностями и лишениями, связанными с рыболовством, привело большинство их в Англию и побудило крепко осесть на новых местах.

Британия, как назывался весь остров уже во времена Юлия Цезаря, основателя Римской Империи, была в момент появления первых английских поселенцев и долгое время спустя населена племенем, которое, как предполагают, прибыло из несколько более южных местностей материка, чем англичане; после независимого существования в течение двух или трех веков оно было покорено римлянами и подчинено с большим или меньшим успехом римскому управлению и римской цивилизации. Несомненно, что много туземцев достигло высокой степени культуры, но этот процесс происходил, вероятно, слишком быстро и оказался непрочным после того, как искусственная поддержка Рима была устранена. Существовало уже полуофициальное христианство, частью заимствованное у могущественной галльской церкви, частью же обязанное своим возникновением миссионерской деятельности ирландских проповедников Евангелия. Привычка к удобствам жизни, господствовавшая среди римских должностных лиц и поселенцев, распространилась также до известной степени среди народа и, вероятно, вызвала у него враждебное отношение к новоприбывшим англичанам не только как к чужакам и язычникам, но и как к варварам. Нельзя определенно сказать, нашли ли сами бритты остров свободным или должны были покорить более древнее племя или племена. Если даже сохранились следы таких первоначальных племен, то нам слишком мало о них известно, чтобы делать какие-либо выводы относительно их влияния на английские учреждения.

Дело, однако, обстоит иначе, когда мы ставим вопрос, является ли так называемая «Англо-саксонская правда», этот древнейший памятник английской правовой системы, чисто английской или представляет собой сочетание обычаев англичан и романизированных бриттов.

При современном состоянии наших знаний невозможно дать определенный ответ на этот вопрос. Можно только указать на малую вероятность какого-либо слияния этих двух племен в ту эпоху, когда возникали очертания английской правовой системы. Несмотря на то, что предания и памятники того времени в деталях не достоверны, мы можем заключить (в соответствии также со всеми общими соображениями), что эпоха расселения англичан по восточной и южной частям Британии была временем беспрестанной и жестокой борьбы между захватчиками и туземцами, которая завершилась оттеснением последних в западную часть страны, расположенную между Стретклайдом и Лендсендом и известную до сравнительно недавних времен под названием Уэльса или страны чужестранцев. Нам известно также, что в то время, когда англичане привезли с собой, как один из своих основных обычаев, привычку селиться скученными деревнями, окруженными широкими, открытыми пахотными полями, обрабатываемыми на основе общественной запашки, бритты, которые были больше пастухами, чем земледельцами, предпочитали широко раскинутые родовые поселения, удобные для крупного скотоводства, причем все усадьбы находились на некотором расстоянии друг от друга.

Но, прежде всего, их разделяло различие религии; когда в седьмом или восьмом веке англичане были обращены в христианство миссионерами, приехавшими из Рима, предшествующий период, преисполненный бурь и столкновений, дал уже свои результаты.

Независимо от того, правы ли мы или нет в своем предположении, что так называемая «Англо-саксонская правда» выражает чисто английские понятия и что обычаи бриттов оказали на нее мало влияния, можно сделать два или три полезных замечания о характере этой «правды», которая была детально и тщательно изучена выдающимся немецким ученым, покойным доктором Феликсом Либерманом[8]. Ее подлинно архаический характер служит ценным доказательством того, какой долгий путь должна проделать всякая правовая система, прежде чем она достигнет такого состояния, которое может удовлетворять потребности культурного общежития.

Одной из наиболее поразительных особенностей «Англосаксонской правды» является то, что она относится не ко всей Англии, а только к некоторым ее частям или, скорее, к некоторым из племен или родов, ее населявших. Действительно, в то время, когда эти законы были записаны, не существовало «Англии», как мы понимаем это слово, т. е. не было единой страны, управляемой единым правительством, говорящей на одном языке и подчиняющейся единой системе права. Таким образом, мы обнаруживаем в «Англо-саксонской правде» группу актов, из которых одни относятся к Кенту или к жителям его, другие – к Уэссексу или к западным саксам, третьи, наконец, – к Мидленду или Мерсии, области англов, которые в конце концов дали свое имя всей стране. Не только сами нормы, заключающиеся в этих актах, но и употребляемый ими язык отличаются друг от друга; опытный лингвист мог бы, на основании одного языка, заключить, к какой части страны относится данный частный «закон».

Наше знакомство со старо-английскими учреждениями позволяет утверждать, что «Англо-саксонская правда», весьма ценная для понимания происхождения английского права, менее всего может дать цельную картину социальной жизни того времени. Она представляет собой отрывочную компиляцию, предназначенную, вероятно, только для определенного круга дел, которые возникли в период некоторых больших событий, внесших изменения в старые навыки жизни и вызвавших столкновения, связанные, как большинство столкновений в первобытном обществе, с насилиями и кровопролитиями. Мы должны предостеречь от ожидания найти у англичан в седьмом или восьмом веке н. э. склонность к обширным государственным актам, отличавшую их потомков. В те дни уменье читать и писать встречалось еще редко, а о печатном станке и не мечтали. Вследствие этого процедура записи законов или обычаев совершалась с большим трудом и напряжением и, по-видимому, была сведена к минимуму. Лишь благодаря неоценимому свидетельству пережитков учреждений, упоминаемых в «Англо-саксонской правде», для нас становится очевидным наличие в то время такого положения, которое может быть почти буквально определено как разделение страны на «приходы» (parochialism); по сравнению с ним деление ее на Уэссекс, Кент и Мерсию кажется почти современным. Наличие еще до недавнего времени пережитков «незапамятных обычаев мэнора» (феодальных поместий), существование которых деликатно игнорировалось королевскими судами вплоть до конца XV века и которые сохранялись в качестве «доброго местного права» в сотнях деревень еще несколько лет тому назад, представляет собой яркое доказательство глубоко местного характера примитивных учреждений. Ведь «мэнор» был в большинстве случаев той же самой древней сельской общиной или деревней, которая являлась типичным поселением еще со времен первого нашествия англичан; несколько позднее во главе мэнора стало лицо («lord»), поставленное правительством. В конце концов нет ничего удивительного в том, что первобытное общество было обществом тесно ограниченным и так как в первобытных обществах связь между разными местностями чрезвычайно затруднена, то людям, живущим в современных условиях, не легко это понять.

Заслуживают упоминания еще два момента, относящиеся к «Англо-саксонской правде».

Первый сводится к тому, что эти законы, хотя и носят часто (точнее – обычно) имена королей и правителей, но не следует думать, что они были преднамеренно составлены и установлены как современный парламентский акт королями, именами которых они названы, или кем-либо иным. В наше время, если парламент или группа его членов приходит к заключению, что какому-то правилу поведения должна быть по той или иной причине присвоена обязательная сила, то обращаются к опытному составителю проекта для того, чтобы этим намерениям была придана форма определенных предписаний, предназначенных для введения в действие, независимо от того, каковы были перед тем навыки лиц, которых затрагивает этот закон. Если парламент принимает этот проект, то он превращается в закон именем короля «по совету и с согласия лордов духовных и светских и общин, собравшихся в настоящем парламенте и властью этого последнего». Такой процесс мы называем принятием новых законов. Среднему англичанину в восьмом или девятом столетии такая процедура показалась бы кощунственной. Он не был склонен много рассуждать об источниках тех правил поведения, которым он следовал. Если он вообще размышлял на эту тему, то приходил к заключению, что «так повелось исстари». Если бы вы стали настаивать на ответе, то он приписал бы создание этих правил одному из божеств или давно умершему герою своей мифологии. После обращения англичан в христианство, когда влияние римской церкви стало ощущаться в англосаксонских законах и, несомненно, воздействовать в сторону их изменения, указанное представление оставалось все же неизменным. Епископы никогда не заявляли, что вносимые ими изменения исходят от них самих. Они только вводили предписания «божественного законодателя», которые раньше были скрыты от глаз язычников. Иногда в более поздних англосаксонских законах какой-нибудь особенно могущественный король говорит об изменениях в законах, внесенных им самим или его отцом; эти случаи служат знаменательным указанием на будущее права. Но в большинстве случаев «Англо-саксонская правда» ограничивается лишь «установлением», «закреплением» или «обеспечением исполнения» старинных обычаев с помощью письменных актов. Можно сказать, что законы старой Англии предполагают существование множества незапамятно древних, неизменных, добровольно соблюдавшихся правил или навыков, которые не были созданы каким-нибудь одним человеком и не могли бы быть им изменены. Надо, впрочем, добавить, что такое убеждение никогда вполне не исчезало в Англии и что оно многое объясняет в истории английского права.

Последнее замечание, которое надо сделать об «Англосаксонской правде», сводится к тому, что ей совершенно неизвестны различные принципы классификации и обработки, которые вполне ясны современным юристам. Точная классификация современной юриспруденции, разграничение материального права и процессуального права, уголовного права и гражданского права, публичного и частного права и т. д. – в ней совершенно отсутствуют. В ней нет даже вполне очевидного разграничения между церковными и светскими делами; правила, относящиеся к соблюдению великого поста, идут вслед за законами о преступлениях со взломом, о нарушении владения, а законы о воровстве перемешаны с пос*а*лениями о привилегиях духовенства. Нам известно, что в какой-то форме права собственности были признаны, так как существовали и законы, относящиеся к краже, а понятие кражи предполагает собственность, которая может быть похищена. Но существование правил пользования недвижимостью, с которыми нам очень хотелось бы познакомиться, скорее предполагается, нежели устанавливается. Мы заключаем о них из постановлений, касающихся преступлений против жилища (ham-soen) и других подобных же нарушений, но у нас нет уверенности, что целью этих постановлений была охрана не жизни, а собственности. Все это типично для архаического права.

Норманское завоевание

Одно время было принято считать, что победа Вильгельма Нормандского при Сенлаке в 1066 году является исходным моментом истории английского права. Это предположение так грубо расходится с фактами, что и реакция на него зашла слишком далеко; теперь существует тенденция считать, что норманское завоевание представляет мало существенное обстоятельство в истории развития английского права. Такое представление является еще более необоснованным, чем предшествующее.

Нормандские авантюристы, военные и «клирики» (как называли тогда гражданских должностных лиц), появившиеся в Англии в одиннадцатом веке, не были, конечно, миссионерами, преисполненными альтруистических намерений и жаждущими пожертвовать жизнью для блага новой родины. Они сами с презрением отвергли бы подобное предположение. Грабеж в той или иной форме был их открыто признанной целью, но если они были грабителями, то разумными и систематически действующими, грабителями слишком рассудительными для того, чтобы пожертвовать верной и обеспеченной прибылью ради бессмысленной страсти к разрушению. Их должностные лица или чиновники проявили способность к порядку и методичность. Они любили документы и акты в той же степени, в какой англичане ненавидели их. Из их актов мы знаем об Англии до нормандского завоевания гораздо больше, чем могли бы узнать из современных источников. Многие из них были, конечно, продажны, но их собственная система делопроизводства помогала их уличать и привлекать к ответственности. Военные авантюристы отличались меньшими достоинствами. Они были высокомерны, жестоки, притесняли население. К счастью, над обеими группами стоял вождь совершенно исключительного политического дарования, который, несмотря на свою молодость, предвидел опасности, вытекавшие из этого положения, и решил предотвратить их. Он, конечно, не мог отказать своим баронам в признании за ними права, оправдываемого моралью той эпохи, взимать большие поборы со страны, покоренной их оружием. Но он не хотел, чтобы они своими требованиями и насилием довели туземное крестьянство до возмущения или до отчаяния и тем уничтожили плоды его победы, или в итоге своих частных войн опустошили бы страну огнем и мечом.

Монарх, действующий под влиянием первого побуждения и просто грубый, ограничился бы случайными вспышками гнева и тем держал бы в покорности своих буйных соратников. Но Вильгельм и его преемники (а именно сын его Генрих и правнук, носивший то же имя) сделали гораздо больше. Они сразу же ввели хорошо разработанную систему судов как центральных, так и местных (Суд королевской скамьи, Палата шахматной доски и разъездные суды) с целью утвердить королевские права в противовес правам королевских вассалов; в конечном итоге эти суды, хотя и после длительной борьбы, превратились в целые механизмы, предназначенные не только для рассмотрения «тяжеб короны», но и (что было не менее важно) для вынесения решений по «общим тяжбам» или по «тяжбам народа». Затем они тщательно восстанавливали и укрепляли старинные и несколько примитивные английские учреждения, т. е. суды сотен и графств и народное ополчение или местные оборонительные силы. Но с нашей точки зрения самым важным, может быть, было то обстоятельство, что Вильгельм не раз обещал, как устно, так и письменно, всем англичанам в целом и влиятельным группам их. например, гражданам Лондона в частности, даровать им «их право». Это значило, как он не раз объяснял, предоставление тех прав, которыми они пользовались «во время жизни Эдуарда Исповедника и после его смерти». Скептики могут сказать, что эти обещания носили общий характер и были демагогией, так что в сущности не имели никакого значения. Но у нас нет оснований делать такое предположение. Неопределенность или безразличие к правам, закрепленным хартиями, не входило в число недостатков норманов. Опасность заключалась скорее в возможности тонкого искажения понятий для их приспособления к новым требованиям или в безжалостном вымогательстве выгодных условий, недостаточно понятых населением в тот момент, когда давались обещания.

Но весь ход истории английского права показывает, что Вильгельм действовал добросовестно, когда обещал пожаловать англичанам, их «собственное право». Он дал возможность крестьянину доказывать, с помощью приведенных к присяге соседей, даже в суде его лорда, что он, хотя и крепостной, но никоим образом не бесправный раб, а человек с правами, обеспеченными монархом, вассалом которого является его лорд. Таким образом, после эпохи суровой дисциплины, в течение которой древние права владения сельскими землями и участие в общих повинностях превратились в крепостной труд и принуждение жить во владениях лорда, крестьяне, т. е. большая часть английского народа, разорвали свои цели и освободились от крепостной зависимости; они создали собственный язык и литературу, подлинно английскую, а не нормано-французскую, создали Англию и именно Англию, а не провинцию Нормандии, и английское право, притом именно английское, а не нормандское или римское.

[6] Ленин, Соч., т. XIV, стр. 381.

[7] Сталин. Вопросы ленинизма, изд. 11-е, стр. 425.

[8] К большому сожалению для многих английских читателей этот монументальный труд («Gesetze der Angelsachsen». Haele, 1912) не переведен.