И года не прошло, а у нас уже все переменилось. На третий год наша усадьба на господскую стала похожа. Нигде не было ни одного разбитого стекла, на всех окнах ситцевые занавески красовались. Обшарпанный прежде дом был перестроен, он стал выше, а двор мы обнесли высокой каменной оградой с двумя расписными воротами, чтобы можно было въезжать и выезжать с удобством. Даже у господ не все было, что у нас, оттого и ходили к нам люди смотреть и для себя перенимали. Ведь это Франтина первая в горах завела станки, на которых полосатину ткали, а то прежде снесут набойщику кусок холста, набьет он синий узор, и ладно! Горшки и ступки с медным ободком тоже она первая стала заказывать, первая из всех и стеклянную горку для посуды купила. И снова припомнили люди старый слух, будто она из знатного дома, — ведь где еще можно это увидеть? Но мне хорошо было известно, что все эти штуки она сама придумывает, и если другие перенимают все у людей или из книг берут, то она своим умом доходила.
И ведь не только в доме, но и на поле все по-иному пошло. Амбары хлебом наполнились, чуланы — льном и пряжей, а к хлеву пришлось пристройку делать: места для коров не хватало. И вот что еще хозяйка надумала. Она такой порядок завела: если девчонка сама телка вырастит, то получает материю на красивый передник, а если пастушонок жеребенка доведет до дела, — ему дарят трубку, медью окованную. А пойдем мы на белильню за полотном, она у всех на глазах его перемеряет и на две равные части разделит. Один кусок велит в чулан отнести и в сундук спрятать, а другой тут же на рубахи да размахайки для нас раскроит. Когда она в первый раз так сделала, мы даже говорили ей — нельзя, мол, хозяйке со своими слугами всем делиться.
— Экая беда! — отвечала Франтина. — Вы ко мне добры, почему и мне не быть с вами доброй? Вы для меня стараетесь — как же и мне для вас не постараться? Куда справедливее будет, если я вас порадую, раз вы меня всегда радуете. Чем больше вы поработаете, тем больше и получите.
В тот вечер наши работники впервые за все время не ругали ее между собой, но чтобы хвалить — того еще не было. Это случилось позже, после ярмарки в Турнове. Она поехала туда в бричке и взяла с собой самую старшую батрачку, чтобы товары ей выбирать помогала.
Когда же они воротились домой, рассказам конца не было! Ведь перво-наперво хозяйка накупила нам подарков, и только после этого собой занялась. Денег она совсем не жалела. Все, что брали другие для своих сыновей и дочек, то она батракам купила. Каждый из нас получил к зиме сапоги с кисточками и полушубки на шнурах, их любой пан не постыдился бы надеть. Ну, после этого уже никого не было лучше нашей хозяйки! И что удивительно — несмотря на большие расходы, деньги в доме водились, а прежде их всегда недоставало.
Хозяйка и еще одно большое чудо сотворила. Скажу прямо: все домашние про свои ночные гулянья и думать позабыли. А было дело так. На хозяина иной раз по вечерам нападала злая лихорадка, жестоко его мучила. Сядет к нему на постель хозяйка, возьмет его руки в свои, греет их, а заодно что-нибудь ему рассказывает: надеется, что он про свои страдания позабудет.
А рассказывать она умела, как никто другой; мне по крайней мере не приходилось таких рассказчиков слушать, которые могли бы с ней сравняться. Тогда ведь в народе был обычай рассказывать, как теперь читать вслух, и люди сходились нарочно, чтобы послушать того или иного рассказчика, как теперь ходят друг к другу газеты читать.
Слушаешь ее, бывало, и словно сам все видишь и переживаешь. И надо бы уйти, да не можешь оторваться. Одному богу ведомо, откуда она эти истории брала и где узнала все, что нам описывала. Чужие страны с ней все объедешь и при этом с такими людьми познакомишься, о которых никогда бы и не узнал. И разные удивительные случаи она прекрасно умела растолковать. Догадывались мы, конечно, что в ее рассказах много выдумки, да и говорила она только затем, чтобы время хорошо провести, и все же любой из нас готов был голову дать на отсечение, что все это одна чистая правда и эти случаи при нем самом произошли. И вздумай кто посмеяться над ее рассказами, его бы на чем свет стоит отругали.
Стоило хозяйке начать за ужином свой рассказ, — никому из нас уходить не хотелось. Мы нарочно за едой медлили, чтобы еще хоть немножко послушать. Но когда уже было неловко без всякой надобности засиживаться, мы прощались с хозяевами и шли во двор под окна, пока она свой рассказ не закончит. Бывало, зуб на зуб от страха не попадает, а не то от смеха, ну, прямо за животики хватаемся. Смех и выдавал нас. Подойдет хозяйка к окну поглядеть, кто там хохочет, и увидит, что мы стоим пригнувшись. Тогда и признаешься, чтобы худа не подумала.
— Эх вы, дети, — пожурит нас. — Если вам мои рассказы нравятся, почему же в доме не остаетесь?
Ну и, конечно, возвращаешься в горницу.
Прошло совсем немного времени, а уже никто не заикался о том, чтобы в трактир пойти, разве только в праздник или на масленицу: ведь лучше дома сидеть и слушать хозяйкины истории, чем неизвестно где шататься. И надо сказать, что самыми внимательными слушателями были именно те, кто еще недавно все ей поперек делал. Неудивительно, что люди опять о чарах заговорили и стали советовать батракам нашим не слушать ее — сглазит. Но никто и внимания не обращал на такие советы; бывало, ждешь не дождешься вечера. А днем повторяем между собой все, что слышали, и гадаем, что будет дальше с тем или другим героем. Когда же наши работали, в поле, встречались там со знакомыми и те спрашивали, как мы живем, то каждый прежде всего говорил: до чего ж наша хозяйка хорошо рассказывать умеет! Это вызывало у людей любопытство, и многие стали ходить к нам, чтобы тоже послушать. Рассказы ее всем нравились. Кто хоть один раз слышал их, начинал ходить каждый день, потому что дома было скучно. А зимой были у нас гости и бог весть откуда, даже в самую сильную метель, и если нельзя было пройти пешком — ехали на санях. Прославилась наша хозяйка повсюду в горах, все ее полюбили. Только женщины относились к ней с недоверием, и если хвалили ее, так из вежливости и лишь при мужчинах. А между собой продолжали величать ее, как и бабка ваша, колдуньей, и твердо стояли на своем.
Радовался хозяин, что жена его такой знаменитой стала! Он только руки потирал от удовольствия, когда полная горница народу набивалась. Не повернешься, бывало: на печи полно женщин и детей, на лавках, где мужики сидели, тоже не протиснуться. Было у нее, наверно, больше слушателей, чем у священника на проповеди; только не говорили мы бедняге об этом, огорчать не хотели…
И все-таки хозяин наш на глазах таял; видели мы — скоро его не станет. Иной раз казалось, только радость за жену и любовь к ней его еще на этом свете держат и сил ему прибавляют, а не то давно бы уже его здесь не было. К книге своей учетной он даже и не притрагивался; теперь хозяйка все записи вела, с людьми говорила и обо всем заботилась. Если кому что понадобится — к ней обращался, она и в конторе могла веское слово сказать. А муж был теперь ее тенью. Он просто глаз от нее отвести не мог; бывало, смотрит по многу часов не отрываясь. Стоит ей выйти — и он из горницы, по лестнице на чердак вскарабкается, да так и прильнет к дымничку. Шагу прочь не сделает, пока не увидит, что она домой возвращается.
Неудивительно, что мог он целые полдня так простоять или что мужики в костеле на других женщин не глядели, когда она приходила. Ведь я всякий день ее видел, но случалось — подойдет ко мне неожиданно, так и вздрогну. Поражала меня ее красота. И сколько бы ни глядел я на нее, все казалось, что в первый раз вижу. Ростом хозяйка наша высокая была, статная, что липка молодая, руки белые, мягкие, как у священника, зубы блестят, шея гладкая, на щеках словно кто розы насадил, а волосы черный шелк напоминали. Такие густые были, что приходилось ей сшивать их иглой и нитками. Шпилек у нас тогда еще не знали. Женщины вплетали в косы тесьму, укладывали вокруг головы и туго завязывали. Но ее волосы тесьмой было не удержать, все равно бы косы рассыпались.
Много выигрывала ее красота и по той причине, что она чисто и красиво одевалась. Это хозяину очень нравилось. То и дело он напоминал ей, чтобы не жалела на себя денег, — сама ты, мол, большего стоишь. И не раз говаривал — мол, будь он поздоровее, так сел бы в бричку и купил для нее в Праге все, что есть в магазинах.
Наша хозяйка корсажи носила только розовые и шнуровала их на груди золотой тесьмой. Юбка на ней всегда была белая, из лучшей материи, также золотой тесьмой понизу обшитая. Платок весь в золотых кружевах, а головная повязка, даже та, которую она по будним дням надевала, была усажена крупными гранатами и расшита золотым галуном, а на праздничной повязке самоцветы горели. Зимой ходила она в шубке из тончайшего зеленого сукна с широкими рукавами. И никуда, бывало, не выйдет без букетика базилика. Пристроит у корсажа — иной раз даже впереди себя ничего не видит, такой букет большой. Ведь это Франтина завела у нас обычай выращивать душистые цветы на окне. И когда я вижу теперь базилик, сразу она как живая перед глазами станет, смеется и говорит со мной.
Была тогда у меня одна забота — стадо пасти. Лишь по утрам, когда выгонял я скотину в поле, и вечером, когда пригонял домой, мне два скотника помогали. Все остальное время проводил я со стадом в Густых кустах. Доили коров только утром и вечером, а в полдень оставляли на пастбище: не умели в старое время ухаживать за животными, как нынче.
Когда же в стаде прибавлялось телят или козлят, хозяйка часто приходила поглядеть, как они растут. Полюбуется она на них, поиграет с ними, чем-нибудь вкусным их покормит, а потом сама ключевой воды напьется и, прежде чем уходить, еще немного в тенечке посидит, со мною побеседует.
— Скажи, Бартоломей, по душе ли тебе наши новые порядки? — спросила она меня раз. — Может быть, я что-то неправильно делаю или упускаю что? Как по-твоему? Ведь я во всем на тебя полагаюсь, потому что глаз у тебя острый, а сердце верное; такие, как ты, не станут обманывать. Кроме хозяина, один ты всегда на моей стороне, и тебе, верно, не хочется, чтобы со мной какая беда приключилась или бы я сама кого обидела?
Поди ж ты! Я, бывало, каждый шаг ее примечаю, а как она обо мне думает, о том до сих пор не догадался. Она же в моей душе словно в открытой книге читала, и было ей все до малости известно, что со мной делается. Но чем я могу ей помочь? Ведь рядом с ней каждый глуп, даже тот, кого господь умом не обделил. Достаточно ей взглянуть на человека — и уже знает, о чем он думает. Не ошибусь, если скажу, что утром она с одного взгляда могла сказать, кому что ночью снилось.
Я ответил ей со всей искренностью, что все у нас теперь хорошо идет, лучшего и желать нельзя; ведь даже усадьба совсем по-другому выглядит, когда на нее отсюда, с высоты смотришь; совсем иной вид у нее, чем в те времена, когда мы еще без хозяйки жили. Любой скажет.
— Что ж, я рада этому, — говорит она. — И как хорошо, что подобрели все, кто прежде на меня злился, а ведь в ложке воды готовы были утопить, верно?
Я не переставал удивляться, как это она сама до всего дошла. Можно подумать, будто кто-то ей обо всем подробно рассказывал.
— Но ты ошибаешься, если думаешь, что я затаила зло против этих людей — нет, дело прошлое. Хочется мне теперь, чтобы работникам жилось у нас хорошо, как в родном доме, и никто бы из вас по своим родным не скучал. Хотела я быть богатой и думала, что лучше богатства ничего на свете нет, а особенно, если им хорошо распорядиться: людям дашь все, в чем они только нужду испытывают, себе нарядов накупишь… Когда богато живешь, то и мысли одни веселые и добрые в голову приходят. Только и красоте моей надо спасибо сказать — ей одной обязана я всем, чем теперь владею. Увидел меня хозяин, и сразу решил в жены взять; а я гляжу, стоит он передо мной, бедняжка, эдакой худой, несчастный. Поняла я, что в моей власти его счастливым сделать, стоит только согласиться женой его стать… Хоть бы даже и знала, что буду с ним несчастлива. А когда я согласилась, тут он и объявил, кто он и как богат. Кто бы мог подумать, что он такой хитрец и прежде захочет узнать, по доброй ли воле иду за него, а уж потом о себе расскажет! Ну, это не беда, зато он в доброте моей уверился, а я получила все, чего можно пожелать. Хорошо, когда все вокруг счастливы!
Говорит она, а сама все по сторонам смотрит. И минуты спокойно посидеть не могла. То камень в руку возьмет, то ветку к себе наклонит и листик сорвет, мушку или жучка какого поймает. Не раз я ее ловкости дивился: только примерится, сейчас же и словит. А наиграется вволю, налюбуется — отпустит. Спрашивает, известно ли мне, какие друзья и какие враги у той или иной твари имеются, чем она живет и как долго живет, что делает летом, а что зимой? О таких вещах подумать заставит, что и век бы в голову не пришли, хоть я каждый день все это видел. И чего она только не знала! Все привычки самых, казалось бы, незаметных зверушек были ей известны, и рассказывала о них занятно. Я тоже любил глядеть вокруг себя, но теперь понял, что я это без всякого смысла делаю, попросту говоря — глаза таращу, чтобы время скорее проходило. Что бы ни взял я в руки, все немо: камень остается камнем, растение — растением, птица — птицей, а стоит ей на что-нибудь посмотреть или в руку взять, все тотчас оживает и словно бы на тебя разумными очами глядит. Как она играла, как разговаривала со всякой тварью, с каждой травинкой и каждым насекомым! Можно было подумать, будто и они одарены разумом и к тому же все ее добрыми друзьями являются. Да, все при ней оживало, во всем душа говорила, и я видел, что природа знает ее и беседует с ней на своем языке, вознаграждая за приветливость.
Впрочем, нередко впадала она в задумчивость. Казалось, ничего вокруг не замечает, сидит неподвижно, уставя глаза в одну точку. По целому часу, бывало, сидит и не шелохнется.
— Как велик мир, — скажет, очнувшись. — А знаешь ли ты, что там, где мы видим его конец, он еще не кончается? Ведь за теми горами — еще горы, за тем лесом — другой лес… Видишь — река, а там дальше и другие есть реки. Как далеко все это простирается? Никто еще до самого края земли не дошел. Хотела бы я сейчас очутиться в других странах и посмотреть, какая там жизнь. Не побоялась бы трудностей, ведь дальние дороги с детства меня манят, завижу тропинку — хочется мне сейчас же идти по ней, идти до самого конца, а потом на другую перейти, потом на третью и пройти их все, все. Хотелось бы мне в больших городах побывать, все реки и все горы увидеть, а в конце концов и до моря добраться. А сколько всего узнала бы я! Где и какую люди одежду носят, как говорят, какие у них обычаи и нравы… Ах, нет! никуда не хочу я теперь идти, никого мне больше знать не надо. Люди повсюду одинаковы, зачем же тогда искать мне в других краях то, на что и здесь тяжело смотреть? Не верила я, когда говорили мне, что человек человеку волк, что ненавидят и притесняют люди друг друга, да еще стараются как можно больше зла причинить. А теперь я сама во всем убеждаюсь. Три шкуры дерут наши господа с несчастных своих крестьян! По целым дням те на барщине маются, а сколько отдают им натурой, да еще и налог платят деньгами, которые они кровью и потом заработали! А надо господам — заберут у них сыновей, на войну пошлют, и будьте еще довольны, если они калеками вернутся, а то и головы сложат. А что не сумеют, господа забрать, то ночные воры утащат. Придет мужик с барщины совсем обессилевший, а тут не спи, карауль, чтобы последнюю овцу не увели да последнюю перину не украли. И это, говорят, жизнь! Так тяжело мне, что и сказать невозможно. Не раз я уже хозяина спрашивала, чем горю помочь, но он отвечает, что все без нас заведено и не нам изменить. Нельзя, мол, зиму на лето переделать, приходится терпеливо сносить мороз и снег. Разумеется, это справедливо, но я-то совсем о другом речь веду! Ну, предположим, нет нам спасения от господ, а ведь от грабителей мы могли бы избавиться? Хоть бы их вожака выследить! Известно тебе, что я мухи не обижу, но ему бы ни за что не спустила. Ведь только подумать, сколько из-за него люди горя хлебнули, сколько слез пролили! А многие и жизни самой лишились. Он хуже, чем голод и мор…
Стоило только нам с ней лесных людей упомянуть, разговорам и конца не было. Хозяйка наша не отличалась таким терпением, как хозяин, и грабители не смогли бы отобрать у нее то, что она своими руками заработала. Окна в чуланах теперь были забраны решеткой, а к амбарам навешены двери с прочными запорами — одному человеку ни открыть, ни закрыть невозможно. Но главное — каждый вечер в горнице к окну ставилось заряженное ружье. Еще только пес тявкнет, а хозяйка наша уже у окна, глядит, что во дворе делается, и если увидит что-нибудь подозрительное, из ружья выпалит: и мы, мол, не лыком шиты. С той поры, как она в доме появилась, лесные гости ни разу нас не навестили.
Ходила хозяйка ко мне в Густые кусты и без всякого дела. Накормит мужа обедом, в постель его уложит и, как увидит, что он задремал, сама со двора идет. Она прямо говорила: хожу потому, что мне разговаривать с тобой нравится, и не раз повторяла, что могли бы мы с ней братом и сестрой быть, недаром хорошо друг друга понимаем.