В горах Ештеда: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Ее неожиданная строгость совершенно выбила Тому из колеи. Он сразу забыл свою заранее приготовленную речь и, заикаясь, начал бормотать, что-де парни там, в деревне, на нее сердятся, и Антош тоже, но о себе самом — ни гугу, только моргал глазами, не в силах выдержать пристального взгляда девушки. Он бы с радостью отступил на несколько шагов назад, да мешал забор. Стал что-то бубнить об условиях мира, но тут же смолк, ибо Сильва опустила руку за пояс. Не стоило ее сердить — по крайней мере так ему показалось в ту минуту. Вокруг на голых скалах — ни души, а в силе девушки он только что имел возможность убедиться: запрячь коня в телегу было для нее сущей забавой! Улыбаясь и потирая руки, Сильва внимательно слушала его лепет.

— Передай парням, пускай подают жалобу, — с издевкой перебила она Тому. — Мне и самой не терпится узнать, что там такого страшного в вашей управе, коли все ее боятся, да и вообще — с чем это едят… Ей-богу, в благодарность я даже не расскажу никому, как ты тут жался за оградой, когда дядюшка меня бранил. Я только о том и мечтаю, чтобы господа посадили меня в каталажку. Ведь я страсть как провинилась: сказала вам напрямик, что о вас думаю, да маленечко царапнула вашего задаваку Антоша, когда он разозлился, догнал меня и не хотел отпускать. И поделом ему. Пройдет мимо и не посмотрит, словно я даже взгляда его не стою. Теперь хоть узнал обо мне и не скоро забудет! Видать, не сильно я его поранила, коли он сразу же, как ты говоришь, куда-то отправился. Ножом, о который он укололся, я пощекотала уже не одного нахала, в дальних поездках это мой верный друг. Без него бы мне в трактирах, среди хмельной братии, несдобровать. А сейчас меня уже всюду знают и крепко помнят, какой монетой я расплачиваюсь. Хорошенько погляди на мой ножик: может, и тебе придется когда-нибудь с ним повстречаться.

С этими словами Сильва вытащила из-за пояса нож, и отточенное лезвие замелькало перед носом Томы. Парень опять скорчился у забора, а затем отскочил к ближайшему дереву. Но и там он не был спокоен за свою жизнь. Буйная дева преследовала его с ножом в руке, требуя, чтобы он ознакомился с ее оружием вблизи. Томе ее предложение казалось небезопасным. Вспомнив, как был ранен Антош, он предпочел взять ноги в руки и, спасаясь от этого бесенка, во весь дух припустил вниз с горы. Только в долине он остановился, озадаченный и смущенный происшедшим. Чтобы немного оправдать себя в своих глазах, он повернулся лицом к горам, выругался и потом уже всю дорогу бранил эту задиру и чертовку тем громче, чем тверже был убежден, что она его не услышит.

Вернувшись к парням, Тома нарассказывал им о Сильве самых диковинных вещей. Даже те, кто раньше склонялся к миру, рассердились на нее, услыхав, с каким оскорбительным пренебрежением отнеслась она к их посланцу. По общему требованию Тома отправился в город. Он гордо заверял товарищей, что Сильве недолго мечтать о встрече с каталажкой. И многозначительно позвякивал в кармане серебром.

Возможно, Тома со своей жалобой и сребрениками вернулся бы из управы не солоно хлебавши, но случайно он заявился туда в тот момент, когда в канцелярии не было никого, кроме писаря, с величайшим рвением хватавшегося за все, что сулило хоть малейшую корысть. Писарь со вниманием выслушал Тому от начала до конца, подробно расспросил о том, о сем, а затем столь искусно все запутал и перемешал, что получилась совершеннейшая каша. После этого он написал для Томы длиннейшую жалобу, объяснил, кому ее подать и что при этом говорить. Тома вернулся домой с полегчавшим карманом, но зато и с легким сердцем: разве зря пообещал он парням, что Сильве будет не до смеху? И трех дней не прошло после подачи жалобы, как истцы и обвиняемая предстали перед судом.

Вся округа была взбудоражена. Слыханное ли дело, чтобы парни судились с девушкой из-за праздничной шутки! Разговорам не было конца, и никто не ждал от суда ничего, кроме потехи. Но писарь изобразил все в таком виде, что потехой и не пахло. Сильва совершенно серьезно обвинялась в оскорблении достоинства сограждан и умышленном нанесении Антошу ножевой раны. Не было забыто и то, сколь пренебрежительно отвергла она попытку примирения.

По дороге в управу парни заранее радовались, представляя себе, как будет дрожать и плакать Сильва, когда сообразит, что дело приняло нешуточный оборот. Больше всех ликовал Тома.

Плохо же знали они Сильву.

Девушка явилась в управу одетая по-праздничному и в зал суда вошла с веселым лицом, словно ее пригласили на свадьбу. Ничего не отрицала: ни обидного высказывания об ухажерах, которыми впору каблуки подбивать, ни преднамеренного ранения Антоша, ни своего отказа пойти на мировую. При последних ее словах Тома покраснел до ушей: он испугался, что в отместку ему Сильва расскажет, как геройски он вел себя в горах. Но она сдержала обещание и не выдала его. Ни намека на мольбы и слезы — озорство так и бурлило в ней.

Основываясь на признании самой Сильвы, ее приговорили к неделе тюремного заключения. Она с улыбкой заявила, что, дескать, зная приговор наперед, уже взяла из дома все необходимое и готова тут же идти отбывать наказание. Прямо из зала суда ее препроводили в темную. Подобного узника здесь наверняка не видели за все годы, что стояла эта тюрьма.

Парни вернулись домой победителями, но победа принесла им больше позора, чем славы. Такая месть за простую насмешку, да к тому же еще заслуженную! Разве же это не срам, что ни один мужчина не сумел отрубить голову петуху? Сильва не зря задирала нос. Все женщины встали теперь на ее сторону. И правильно сделала, что дала Антошу отпор! Неужто она не может постоять за себя?

Так рассуждали не только женщины, но и мужчины, имевшие зуб на ештедских парней. Обитатели Ештеда всегда слишком много о себе мнили и смотрели на других свысока, в округе их недолюбливали. Чем меньше сочувствующих оказалось у парней, тем больше народу оправдывало Сильву. Пока ее держали взаперти, каждый день у нее был пир горой: назло парням ей отовсюду несли сладкие пирожки, булочки, жареное мясо. Когда наступил день ее освобождения, за ней приехало не менее двадцати подвод. Как она ни противилась, ее посадили в одну из повозок. Остальные ехали следом до самых гор. Домой она возвращалась, словно невеста из церкви, а не арестантка из тюрьмы.

Но дядя был обо всем этом иного мнения. Старый ворчун не видел тут ровным счетом ничего забавного. Есть над чем смеяться! Его отнюдь не восхищала храбрость девушки, не побоявшейся насолить всем своим соперникам. Его воспитанницу, точно какого злодея, посадили под замок — для старика это был настоящий позор. После возвращения Сильвы из темницы он ходил мрачнее тучи и разговаривал с ней только сквозь зубы. То и дело из его груди вырывались вздохи: зачем он взял ее в свой дом! Если и раньше он бранился из-за сущих пустяков, укорял девушку за каждое оказанное ей благодеяние, то теперь придиркам не было конца.

Сильва сносила это недолго. Сначала она только посмеивалась над его воркотней, ожидая, когда ему самому надоест. Но старик только распалялся пуще прежнего, и Сильва, не откладывая, приняла решение. Объявила дяде: пусть подыскивает нового помощника, а она-де тоже найдет себе другое место. Скупщик, если верить его словам, принял это предложение с радостью.

Оба не потратили на поиски много времени. Дяде подвернулся какой-то дальний родственник, который, стремясь занять место Сильвы, судя по всему, давно уже наговаривал на нее старику. Сильве тоже посчастливилось: через людей старостиха предложила девушке поступить к ней в услужение.

Почти два месяца не возвращался Антош в родные горы. Сколько ни пыталась старостиха что-нибудь о нем выведать, она узнала лишь одно: в Дубе Антош нанял возок и выправил подорожную в такие дальние края, что господам пришлось посылать ее на подпись в Прагу. По этой бумаге он мог ехать и в Венгрию и в Польшу — хоть до самого моря. Тщетно ломала старостиха голову, пытаясь отгадать намерения мужа. Если б не его совершенно ясные слова: «не хочу, чтобы на моих детей показывали пальцем», она бы подумала, уж не собрался ли он поселиться где-нибудь на чужбине. Ее одолевали дурные предчувствия. Но как бы там ни было, Антош должен вернуться в горы: ведь из сундука не взято ни единой монеты, а без денег много не наездишь. Старостиха и без того диву давалась, на что он живет уже несколько недель. Каждый крейцар был у нее на учете. С тех пор как они с мужем стали ссориться, старостиха не выпускала из рук ключа от амбара. Когда что-нибудь в их хозяйстве продавалось, деньги она получала сама. Даже золотые часы и перстень с печаткой — ее свадебные подарки — Антош перед уходом положил на полку, чтобы она их там сразу увидела. Откуда же у него хоть какие-то средства? Уж не взял ли денег под залог?

У старостихи буквально голова шла кругом. Чтобы немного отвлечься, она принялась размышлять, чем бы досадить Антошу, когда он все-таки вернется. Начала шпынять детей: то плохо, другое неладно, в каждом их недостатке мерещились ей отцовские пороки. С тех пор как Антош покинул дом, она не выносила их присутствия, гнала от себя, если они пытались приласкаться, строго-настрого запретила даже упоминать об отце и по малейшему поводу наказывала. Она знала, как расстроят Антоша жалобы сыновей на ее строгость. Любовь мужа к детям и прежде была для старостихи словно кость в горле, теперь же она из-за этого почти ненавидела их.

Но ведь держать детей в строгости и наказывать, когда они, по мнению матери, в чем-то провинились, — в конце концов, ее право. Антош мог подумать, что им попадает по заслугам, что они и в самом деле плохо себя вели. Нет, надо, чтобы он сразу и безошибочно понял: она в грош его не ставит и нарочно хочет позлить. Пусть это уколет его так же больно, как ранит ее сейчас каждая мысль о нем!

Подобные размышления были единственной утехой ее раздираемой противоречивыми страстями души. Долго она ни на чем не могла остановиться. И тут случайно услыхала, что Сильва ищет место. Все было решено в один миг.

Чем можно сильнее задеть мужа, как не взяв в свой дом самого неприятного для него человека, с которым ему придется по десятку раз на день встречаться, видеться за столом, услугами которого ему постоянно придется пользоваться? Вместе с тем старостиха могла сделать перед людьми вид, будто хочет вознаградить невинно пострадавшую девушку. Всему Ештеду известно, что только из-за неправого суда поссорилась Сильва с дядей и потеряла надежду на довольно значительное наследство.

Все, что старостиха знала о Сильве, утверждало ее в мысли: вот уж кто постарается отравить Антошу жизнь, под одной крышей с этой девчонкой его ждет мало радости.

Сильва росла сама по себе, как любой козленок или жеребенок, появившийся на свет в дядюшкином хлеву. Детство она провела в безлюдных горах, юность — на дорогах. Школу видела только издали, никогда не слыхала, как подобает и как не подобает себя вести; впрочем, ее воспитатель и сам не имел об этом понятия. И все же никто не мог сказать о ней дурного слова. Суровое воспитание развило в ней черты несколько странные, но редкие для девушки, выросшей без присмотра и опеки. В том возрасте, когда уже всякая девушка ходит с парнем, Сильва еще и думать ни о ком не хотела. Правда, она была красива, но всех отпугивали ее диковатые выходки. Если кто из парней и заводил с ней речь, желая разузнать, какой ум скрывается за этим гладким лбом, она без промедления предлагала потягаться силой или побиться об заклад, кто кого обгонит, кто дальше бросит камень… Когда же тот пытался намекнуть, что, мол, она ему нравится, Сильва принималась хохотать и убегала. А уж коли не могла убежать или ухажер проявлял чрезмерную настойчивость, жестоко с ним дралась и обычно оставляла на память такой след, что у всякого пропадала охота хвастать своими победами. Неудивительно, что ештедские женихи называли Сильву чертенком или дикаркой и считали существом, которое лишь по внешности похоже на красивую девушку, а характером ни дать ни взять парень. И когда между ними заходила речь о девушках на выданье, про Сильву никто даже не вспоминал: заранее было решено, что она не способна кого-нибудь полюбить и слишком дика, чтобы стать чьей-нибудь женой.

Такая девушка была, разумеется, кладом для старостихи, — ведь ко всему она должна была еще и ненавидеть Антоша. Хозяйка усадьбы была уверена, что сможет вертеть бесхитростной девушкой, как заблагорассудится, и легко вовлечет ее в свои козни против мужа.

Сильва приняла это место примерно из тех же соображений, из каких оно было предложено. Она тоже хотела побесить Антоша, неожиданно и явно назло ему очутившись у него в доме. В то же время ее радовало, что тут ей непременно представится возможность доказать ештедским парням, сколь мало они значат в ее глазах, Сильва могла бы устроиться куда выгодней, чем у старостихи. Многие скупщики волокна, знавшие ее торговую сноровку, предлагали ей приличное жалованье, а один состоятельный вдовец даже готов был сразу взять ее в жены, хотя у девушки ничего, кроме того, что на ней, не было. Сильва могла бы иметь красивый дом, большой земельный надел, могла бы стать настоящей хозяйкой, но она и слышать об этом не хотела, с нетерпением ожидая минуты, когда переселится к старостихе и увидит вытянувшиеся от удивления физиономии своих бывших соперников.

— Как станем мы по весне выгонять скотину, да и на пасху тоже, придется мне целый день просидеть взаперти, не то убьют, право слово, убьют… — со смехом говорила она старостихе, явившись к ней с расписным сундучком в руке. И тут же изобразила кислые рожи парней, повстречавшихся ей по дороге и сгоравших от желания узнать, куда это она разлетелась со своими пожитками.

Хозяйка усадьбы с улыбкой кивнула: мол, девушка права. Ей было на руку, что Сильва сразу же заговорила о парнях и о своем соперничестве с ними. Старостиха сочла это добрым предзнаменованием. Дело в том, что на пасху и в день, когда скот впервые выгоняют на пастбище, парни и девушки до крови стегают друг дружку прутьями, а в день первого выпаса еще и поливают холодной водой, чтобы все лето каждый был проворен в работе. До поздней ночи разносятся по деревне крики и смех. Парни подстерегают девушек, девушки — парней; иной раз случается настоящая драка.

Сильва сразу почувствовала себя в усадьбе словно дома. Она не ждала, пока ей укажут, что и как делать, хваталась за всякую работу, и за женскую и за мужскую, с любым делом управлялась быстро и ловко. Старостиха, довольная, отмечала про себя, что девушка не только умеет работать, но и знает, за что когда браться.

С тех пор как Антош уехал, сразу стало видно, как много значил он для хозяйства. Всюду не хватало его рук, его знаний, его смекалки, и никто не мог его заменить. Прежде в усадьбе «у старосты» работы завершались раньше, чем у других, в этом же году здесь ни в чем не поспевали за соседями. Затянули сев озимых, копку картофеля, запоздали с молотьбой. Даже по скотине за эти несколько недель, пока она была без хозяйского присмотра, стало заметно, что ходят за ней всего лишь наемные батраки. Старостиху бесило, что хозяйство без Антоша разваливается, — всякий, кто проходил мимо их усадьбы, мог это сразу заметить. И она заранее досадовала, предчувствуя, как обрадуется Антош, когда увидит, что его отсутствие ощущалось на каждом шагу. Но все ее попытки поддержать прежний порядок ни к чему не вели. Голова утратила былую ясность. Решив взглянуть на полевые работы, она по дороге забывала, за чем шла, а добравшись до какого-нибудь отдаленного поля, впадала в задумчивость и останавливалась: «Где сейчас этот проходимец? Скоро ли вернется? Не связался ли с какой-нибудь девкой? Как восстановить над ним свою власть?» А когда она наконец приходила в себя, батраки уже возвращались с поля; работа, за которой она собиралась приглядеть, была уже окончена. И так во всем. С самыми важными распоряжениями она опаздывала. Ее приказы, наставления, разносы оказывались не к месту. Семейные раздоры поглотили ее целиком, лишили энергии, выдержки, хозяйственного рвения.

И потому жизнерадостная, бойкая Сильва пришлась старостихе весьма кстати — веселый нрав девушки благоприятно действовал на работников, с ее шельмовскими ухватками дело стало спориться куда лучше. Выдумки Сильвы пробуждали изобретательность остальных. Под ее шуточки батраки играючи выполняли работу, от которой до того всячески уклонялись. Столь необычные для девушки сила и ловкость заставляли и других, дабы не осрамиться, поспевать за ней. Теперь в усадьбе постоянно в чем-либо состязались. Старостиха то и дело слышала под окном: «Ну, кто больше унесет? Кто больше подымет? Кто быстрее управится?» Батраки являлись к обеду и к ужину совершенно вымотанные, но веселые, с шутками и смехом. Давненько не бывало «у старосты» так шумно, как в эти дни, никогда еще в отсутствие Антоша не работали люди с такой охотой. И снова хозяйство стало налаживаться. Сильва была первой не только в забавах, но и в работе.

При всей необузданности своего характера, она не настолько была увлечена проделками и проказами, чтобы не заметить дурного настроения старостихи. Это огорчало ее. Она не выносила, когда рядом с ней кто-то страдал. Видя, что старостиха постоянно погружена в какую-то необъяснимую скорбь, девушка ломала голову, как бы хоть немного развеселить ее. Старостиха всегда была с Сильвой приветлива, но девушка при ней чувствовала себя скованной, как-то не по себе ей становилось под взглядом этих темных строгих глаз. Однажды вечером Сильва нарочно осталась в горнице, решившись наконец спросить хозяйку, что ее печалит.