В университете в полную меру проявили свои способности приглашённые в пору реформ учёные: Бессель, Бурдах, Бэр, Хаген, Гербарт, Лобек, а также Нессельманн, Реза и Куршат, превратившие Альбертину в храм литовского народного духа и литовского языка, причём в том смысле, как его понимал Гердер, а не в рассадник литовского национализма. Одновременно с приходом Карла Лахманна университет стал первым высшим учебным заведением, где германистика получила признание как наука. Историческая наука с приходом Иоганнеса Фойгта и Фридриха Вильгельма Шуберта обратилась к истории своей страны. В области истории искусства родной страны с воодушевлением работал Эрнст Август Хаген, для которого в 1830 году была создана первая в Пруссии кафедра истории искусств. Он был инициатором создания искусствоведческого общества, организовывал художественные выставки и заложил основу для городской картинной галереи. В 1844 году, в год юбилея университета, он с единомышленниками основал «Общество прусской старины», из собраний которого вырос Прусский музей: Хаген принял также участие в создании Художественной академии. Больше других за пределами Восточной Пруссии был известен Франц Нойманн, который на протяжении почти полувека прокладывал новые пути во всех областях физики. Руководителями большинства кафедр физики в немецких университетах постепенно становились учёные, представители физической школы Кёнигсберга. Философия после ухода Гербарта была представлена почти столь же долго талантливейшим учеником Гегеля, Карлом Розенкранцем, чьи «Кёнигсбергские записки» (1842) являются замечательным документом этнографии в духе Гердера. Он написал первую немецкую биографию Гёте и передал своё преклонение перед Гёте своему ученику Фердинанду Грегоровиусу.
Если работа высших учебных заведений осуществлялась на основе, заложенной Гумбольдтом, то реформа в народных школах осуществлялась в духе Песталоцци. Это стало делом жизни попечителя школьных заведений Густава Фридриха Динтера, саксонца по происхождению, который, как он сам писал, «ни одного часа не жалел о том, что стал пруссаком». Параллельно с внутренней реформой шла и реформа внешняя. По настоянию обербургомистра Листа город открыл наконец народные школы. Они в то время назывались ещё школами для бедных; число таких школ постепенно росло. Наряду с ними всё ещё существовали церковные и частные школы и соборные училища.
Католические школы Восточной Пруссии в течение семи лет опекал статский советник Йозеф фон Эйхендорф, чем очень доволен был его начальник, либерально-протестантский оберпрезидент Теодор фон Шён, по-отечески управлявший родной провинцией и за это почитаемый. В Кёнигсберге Эйхендорф написал свои драмы «Эццелино из Романо» и «Последний герой Мариенбурга». Первая вышла в издательстве Борнтрегера, вторая у Гартунга. Борнтрегер приобрел книжный магазин Николовиуса, превратив его в крупное издательство. Газета Гартунга теперь выходила ежедневно и в качестве рупора восточно-прусского либерализма имела огромное влияние на политическое развитие Пруссии. Гартунг издавал ещё и книги, пока старик Унцер, книжный магазин которого находился в доме Гартунга, ограничивался на дедовско-консервативный манер выпуском научной специальной литературы. Только когда Генрих Эдуард Грефе из Гамбурга, женившись на дочери Унцера, вступил в дело, предприятие обрело свежие силы. Под его руководством дремавшая до того фирма, носившая с 1832 года имя Грефе и Унцер, получила большое развитие. Рядом с ними развили деятельность несколько книжных магазинов и издательств, выпускавшие и распространявшие современную либеральную ежедневную периодику, часто вступая в конфликт с реакционной цензурой.
В то время, как книжные магазины успешно развивались, театр влачил жалкое существование. В этот период, когда происходила частая смена дирекции и одно банкротство следовало за другим, в Кёнигсберге давал свои неудачные кратковременные «гастроли» молодой Рихард Вагнер. Преследуемый своими кредиторами из Магдебурга, он последовал за своей невестой, артисткой Минной Планер в Кёнигсберг. При подписании своего договора она добилась принятия Рихарда на должность капельмейстера в кёнигсбергский театр. Когда Вагнер прибыл сюда в августе 1836 года, выяснилось, что место, на которое он претендовал, всё ещё занято. В Кёнигсберге Вагнер дирижировал и сочинял мало. Несмотря на то, что двадцатитрёхлетний Вагнер был музыкальным директором без должности и дохода, он 24 ноября 1836 года обвенчался в Трагхаймской церкви с Минной, которая была на пять лет старше него; при этом жених и невеста неправильно указали свой возраст. При регистрации в церковной книге он оказался на год старше её. Когда театр в очередной раз обанкротился, Вагнер в июне 1837 года без сожаления покинул принёсший ему так мало счастья город. Наоборот, когда он в 1839 году, возвращаясь из Риги, заехал в Пиллау, то далеко объехал город стороной, чтобы не попасться в руки своим кредиторам.
Удивительно, что жители Кёнигсберга, несмотря на нищету театра, сумели познакомиться с современными драмами и операми, например, с оперой Вебера «Вольный стрелок» уже через год после её премьеры в Берлине. Романтическая музыка пользовалась здесь, как и во всём мире, большой популярностью. Кёнигсберг обогатил её одним бессмертным произведением, хотя и при бесславных обстоятельствах. Родившийся в Кёнигсберге Эрнст Даниэль Николаи дослужился до референдария, однако потом посвятил всего себя музыке и вёл неустроенную жизнь странствующего учителя музыки и певца. В конце концов он настолько обнищал, что вынужден был жить на содержании своего сына Отто, родившегося в Кёнигсберге в 1810 году и ставшего между тем знаменитым. Тот провёл у отца трудное детство и поэтому очень скоро покинул родной город. В Берлине он сочинил оперу «Виндзорские проказницы» («Виндзорские кумушки»). В Кёнигсберге он после этого побывал только один раз — почётным гостем Альбертины на юбилее университета в 1844 году. Тогда же он дирижировал оркестром, исполнявшим в соборе его торжественную увертюру «Бог — наша прочная крепость».
Свою известность города музыки Кёнигсберг сохранил и в эпоху бидермейера, и в эпоху романтизма. Город имел большое число певческих и музыкальных объединений, хороших композиторов, дирижёров и любящих искусство граждан. Тон в музыкальной жизни задавал житель Кёнигсберга Эдуард Соболевский, дирижёр и композитор, кантор и учитель музыки, а также критик. Дирижёры и объединения организовывали многочисленные концерты. Музыкальный директор Карл Генрих Земанн уже в 1832 году осуществил в лёбенихтской церкви исполнение оратории «Страсти по Матфею» Бака. Это было третье исполнение этого произведения вообще. До этого ораторию Баха исполняли только в Берлине и Франкфурте-на-Майне. Земанн и Соболевский положили начало первым большим кёнигсбергским музыкальным фестивалям. В летних концертах в парке Бёрзенгартен и в домашних концертах, как и прежде, проводимых любителями искусства в своих домах, исполнялась более лёгкая музыка. Событиями музыкальной жизни становились концерты гастролирующих артистов. Кёнигсберг лежал на пути в Петербург, который в то время посещали все большие музыканты Европы. Франц Лист своими тремя концертами покорил обычно сдержанных кёнигсбержцев. Университет удостоил его звания почётного доктора, что впервые было сделано по отношению к музыканту. Правда, историк Друманн на заседании сената отказался от своего права вето, заметив, что «если мы даже химиков удостаиваем степени, то это же можно сделать и с музыкантом». В Кёнигсберге неоднократно выступал и Роберт Шуман, один раз вместе с Кларой Вик. Один из сыновей Моцарта, пианист из Лемберга, играл здесь произведения своего отца.
Изобразительное искусство не могло соперничать с разнообразием музыкальной жизни. В те времена в Кёнигсберге не было крупных художников и скульпторов, но были отличные учителя рисования, которым мы обязаны многими акварелями, гравюрами с видами улиц и зданий Кёнигсберга того времени. В академии при её первом директоре Людвиге Розенфельдере доминировала историческая живопись. Он не считал зазорным организовывать пользовавшиеся большой популярностью на многих общественных мероприятиях «живые картины»{100}.
По «Городскому уложению» забота о бедных входила в обязанности местных органов, в данном случае директории по делам бедных. Город закрыл интернаты для бедных детей, но вместо них учредил городской сиротский дом, находящийся, как и королевский, в Закхайме. Магистрат многое делал для бедных, больных и сирот. В борьбе с нуждой его поддерживали многочисленные церковные и гражданские объединения, которые были тогда повсеместно организованы. Что раньше являлось первоочередной обязанностью церкви, то теперь брало на свои плечи светское гражданское общество. Из многих социальных объединений, возникших после Освободительных войн{101}, следует упомянуть «Общество Динтера», которое после смерти великого учителя организовало в Кёнигсберге в его честь первые детские сады. Из числа мужчин и женщин, посвятивших свою жизнь благотворительности, надо назвать землевладельца графа Лукнера из Нойхаузена, жену городского советника Розалию Фридманн с её «Женским обществом по уходу за бедными и больными». Евангелическая церковь также способствовала возникновению большого числа социальных объединений, хотя «Внутренняя миссия»{102} получила распространение в Кёнигсберге довольно поздно, так как либеральные граждане видели в ней известное лицемерие. Католическая и еврейская общины организовывали собственные социальные учреждения и общества. В этот период последним большим актом христианской любви к ближнему явилось основание больницы «Милосердие» в районе Хинтерроссгартен. Инициаторами этого выступили две графини цу Дона, дочери главнокомандующего генерала Фридриха цу Дона, которые у Флиднера в Кайзерсверте познакомились с диаконией, церковной благотворительной службой. Начав скромно, она стала одной из самых больших больниц Кёнигсберга.
Политическое затишье после бурь, вызванных революцией и войной, длилось недолго. Возможно, старшее поколение и чувствовало себя спокойнее в эпоху бидермейера, но молодёжь, и прежде всего образованная, поспешила в 1813 году под знамёна не для того, чтобы восстановить старое, а для утверждения нового. Новые идеи о единстве и свободе, демократии, либерализме и нации овладевали умами и сердцами. Кёнигсбергские студенты не принимали участия в Вартбургском празднике{103}, но основали, преодолевая старую обособленность, всеобщую студенческую корпорацию, отпраздновав в Гальтгарбене годовщину битвы под Лейпцигом. В этой активности было мало революционного, так что у недоверчивой полиции не было оснований для вмешательства, даже и тогда, когда чествовали, как мученика, студента Занда, убийцу Котцебу. Расследования, предпринятые вслед за Карлсбадскими постановлениями{104}, не выявили отягчающих обстоятельств. Несмотря на это, корпорацию распустили, носить значок «Альбертус» запретили. Праздник в Гальтгарбене был взят под наблюдение, любое патриотическое проявление с подозрением регистрировалось, о нём доносилось в полицию.
Волны французской Июльской революции{105} не докатились до Кёнигсберга, зато эхом отозвалось вызванное ею восстание в Польше. Либерализм, представлявший общественное мнение в Европе, чувствовал себя солидарным с угнетёнными народами, будь то греки или поляки. В песнях о Греции и Польше это воодушевление вошло в историю литературы. В Кёнигсберге оно не получило дальнейшего политического развития.
Страшным последствием волнений в Польше была холера, занесённая летом 1831 года солдатами пограничного гарнизона и распространившаяся на большую часть Европы. В течение пяти месяцев в Кёнисгберге заболело 2206 человек, из которых 1323 скончалось. Была предпринята попытка остановить распространение эпидемии путём изоляции заболевших в лазаретах; врачи и власти разъясняли жителям необходимость этого мероприятия в объявлениях, в редактируемой профессором Бурдахом «Холерной газете». Но все это не доходило до нижних слоёв населения. Страх, ненависть и недоверие этих людей победили разум. Верили каждому глупому слуху, например, что врачи медикаментами отравляют больных, что распоряжением о тихих похоронах (без колокольного звона) хотят скрыть это преступление, что профессор Бессель вызвал болезнь своими ракетными сигналами из обсерватории. После отдельных бесчинств 28 июля произошёл мятеж. Возбуждённая толпа потребовала торжественных похорон одного плотницкого подмастерья, который умер, выпив прописанное врачом средство для втирания. Когда толпа, усиленная подростками и всяким сбродом, взяла штурмом и опустошила полицейский участок у Альтштадтского рынка, разрушила аптеку и начала грабить магазины, то были введены войска. Несмотря на то, что их забрасывали камнями, им удалось очистить рыночную площадь, но лишь на короткое время. Уличная схватка казалась неизбежной. И тут поворот в события внесли около 100 студентов, руководимых университетским судьёй Грубе. Им удалось тесаками и ружьями разогнать зачинщиков. К вечеру было арестовано и доставлено в замок около 300 зачинщиков. Этот бессмысленный холерный бунт стоил семи, а по другим сведениям даже 30 жизней.
Эпидемия ещё не отступила, когда в октябре перешли границу разбитые польские повстанцы. Их офицеры носили красивые мундиры и были отличными танцорами; к тому же их окружал ореол борцов за свободу. Это была весёлая зима с балами и катаниями на санях.
Резким контрастом либерализму выступало новое пиетическое движение, вылившееся в мистику и теософию. Это были две стороны восточно-прусского характера, с которыми мы уже познакомились у Канта и Хаманна. Начало этому движению положил мечтатель Иоганн Генрих Шёнгерр, получивший плохое образование и пробивавшийся в жизни без профессии. Он носил волосы подобно Христу и в качестве пророка нового откровения собирал вокруг себя молодёжь, за тайными собраниями которой наблюдала полиция, но которые не были запрещены. К его приверженцам относился Иоганн Вильгельм Эбель, учитель Фридриксколлегии и пастор альтштадтской церкви. Внутри своей общины он организовал кружок «пробуждённых», который не желал считаться сектой, однако носил её признаки, — достаточно оснований для того, чтобы посеять беспокойство в консистории. Он и его единомышленник, хабербергский пастор Георг Генрих Дистель, видели в теософии Шёнгерра возможность связать воедино религию и разум. Эбель и не помышлял о том, чтобы объявить себя новоявленным Христом, но он не мог предотвратить того, что страстно преданные ему женщины, особенно из дворянства, видели и почитали его именно таковым. Обоих друзей вскоре обвинили в лжеучении, сектантстве и нарушении нравов. Далёкий от всякого фанатизма оберпрезидент фон Шён, консистория, а также группа кёнигсбергских пасторов и профессоров потребовали провести против этих мукеров расследование. «Мукерами», что наряду с «лицемерами» означает ещё и «зайцы во время гона», эбелианцев прозвал Шён. Поэтому данный процесс в народе прозвали ещё и «процессом над мукерами». Суд снял с обоих пасторов многие обвинения, в том числе и подозрения в сексуальных извращениях. И всё же он настоял на том, чтобы их сняли со своих постов.
Едва улеглось возбуждение от «процесса над мукерами», как умы охватил новый религиозный спор. Родившийся в Кёнигсберге дивизионный пастор Юлиус Рупп не был ни мистиком, ни мечтателем. Он обладал свободным духом и хотел, перенося требования Канта на современность, прийти к христианскому гуманизму. В своих писаниях и проповедях он с захватывающим красноречием всё больше вступал в противоречие с ортодоксальностью и стоящим за ней государством. Когда этот несгибаемый человек отклонил требование консистории об отречении, дело дошло до процесса, закончившегося его освобождением от должности. После этого Рупп вышел из земельной церкви и образовал со своими последователями «Свободную евангелическо-католическую общину». Несмотря на запрет, он предпринимал религиозные действия, за что неоднократно подвергался арестам. Он сносил всё это, потому что верил в свою правоту. До конца жизни Рупп активно трудился в своём родном городе в области религии, политики и литературы. Его община продолжала существовать. Барельефный портрет для памятника, который она поставила своему основателю в честь его 100-летия у собора напротив его дома, выполнила его внучка Кете Кольвитц (родившаяся в 1867 году в Кёнигсберге как Кете Шмидт). Рупп был своеобразной личностью. По образу мышления он стоял на стороне движения немецкого католицизма, которое тогда охватило широкие слои либерального бюргерства. Их католические представители, силезец Ронге и восточный пруссак Черский посетили Кёнигсберг, были приняты с большими почестями и выступили перед многотысячным собранием. Католические богослужения на немецком языке проводил в своей церкви и французский реформатский пастор Детруа, брат Руппа по масонской ложе, основавший «Общество протестантских друзей». Он также был освобождён от должности, когда отказался от официальных церковно-религиозных символов.
Десятилетие до и после 1848 года
Домартовский период
В Домартовский период, время духовной и политической смуты, предшествовавшее революции 1848 года, Кёнигсберг являлся форпостом либерализма. В Восточной Пруссии он носил другую окраску, чем в Рейнской провинции, но был не менее силён. Объединив старый прусский образ государственного мышления с новым демократическим немецким национальным чувством, он был далёк от того, чтобы в своих устремлениях к объединению Германии отказаться от Пруссии. Представителем такого либерализма являлся pater Borussiae, оберпрезидент фон Шён, который и после ухода с государственной службы продолжал критически и с озабоченностью наблюдать из своего имения Арнау под Кёнигсбергом за развитием событий. В то время, как в провинции лишь часть аристократии была в политической деятельности решительно либеральной, в Кёнигсберге тон задавала крупная либеральная буржуазия: профессора и преподаватели школ, писатели и журналисты, торговцы, адвокаты и врачи, многие из них евреи по происхождению или вере, как впрочем, и в других городах. Наиболее активными были три еврейских врача, Иоганн Якоби, Рафаэль Кош и Фердинанд Фалькзон. Последний, бывший в дружеских отношениях с Якоби, был известен и как писатель. Либеральным юристом был остроумный Крелингер, живший в доме Левальда. Все коммерсанты были либералами. В качестве политика только один из них сумел добиться известности — ликёрный фабрикант Людвиг Хайнрих, многие годы руководивший городским депутатским собранием. Активным авангардом политического либерализма в Кёнигсберге, как и в других местах, были литераторы, представители «Молодой Германии» — духовного движения, отвергавшего романтизм. В то время они все были сияющими звёздами на литературном небосклоне, но сегодня их имена мало что говорят: Александр Юнг, Рудольф фон Готтшалль, Людвиг Валесроде, Альберт Дульк, журналисты Хазенкамп и Минден. Несколько дольше держалась слава двух тогдашних студентов и учеников Розенкранца: Фердинанда Грегоровиуса и Вильгельма Йордана. Насколько высоко ценили сами себя кёнигсбергские либералы, видно из слов Фридриха Вильгельма Ⅳ о том, что они верили в то, что «в Кёнигсберге формируются мнения всей Германии».
От этого короля либералы ожидали перехода к новой эпохе, в которой демократия одержала бы победу над реакцией. Когда тот в 1840 году прибыл в Кёнигсберг для принятия присяги, то был встречен волной восторгов. После того, как ландтаг провинций Пруссия и Познань, открытый Шёном 5 сентября, огромным большинством принял внесённое кёнигсбергским депутатом Хайнрихом предложение о необходимости выполнения королевского обещания 1815 года (создание земельного представительства), король ушёл от принятия решения и сообщил ландтагу после своего возвращения в Берлин, что за это предложение он никогда не голосовал. Разочарование либералов вылилось в две публикации. Шён направил своим друзьям, а также королю политическую статью «Откуда и куда?». Без его ведома её напечатали и распространили в Страссбурге, то есть за пределами Германского Союза{106}, со злобным антипрусским послесловием. значительно острее выглядела брошюра Якоби «Ответ гражданина Восточной Пруссии на четыре вопроса». Только во второй инстанции с него сняли обвинение в государственной измене и глумлении над законами страны. Этот, как и другие политические процессы, были на руку либеральному движению. Газета Гартунга печатала привлекавшие внимание передовицы. Они сразу же были изданы в издательстве Грефе и Унцер отдельной книгой под заголовком «Внутриполитическое положение». Либералы выступали с публичными докладами и устраивали дискуссии наподобие английских митингов. В честь молодого революционера и поэта свободы Георга Гервега, посетившего Кёнигсберг, в Бёрзенхалле был устроен банкет. Местом встреч либералов стало кафе зигеля на улице Францёзише Штрассе. Островками трезвых раздумий в буйном политическом потоке являлись гостеприимный дом русского генерального консула Густава Моритца Адельсона, дом госпожи фон Кляйст в Кальтхофе, бывший ранее присутственным домом, и дом вдовы книготорговца Клары Борнтрегер на улице Францёзише Штрассе. Она содержала последний литературный и музыкальный салон Кёнигсберга.
Особым событием в истории Домартовского периода стал юбилей университета в 1844 году. Несмотря на то, что были соблюдены все формальности, он вылился в своеобразную демонстрацию либерализма против реакции. Представителями Альбертины были Бурдах и Лобек, державшиеся в стороне от политики, саксонцы по происхождению и пруссаки по образу мышления. Два торжественных акта — академическое празднование в соборе и закладка первого камня в фундамент нового здания университета на Парадной площади, — были обрамлены торжественными обедами, факельными шествиями, балами и студенческими пирушками, чествованиями Бурбаха и Лобека. Впервые несколько тысяч людей с университетским образованием собрались вместе для свободного обмена мнениями. Их идеалами были отечество и свобода. Пламя воодушевления, зажжённое празднеством, освещало и последующие годы.
Через несколько месяцев после праздника возникло «Кёнигсбергское гражданское общество». Оно просуществовало всего около полугода, но тем не менее стало вехой в истории Кёнигсберга. Его председателем был коммерсант Хайнрих, а членами правления Якоби и другие известные либералы. Оно пользовалось большой популярностью, но его собрания не были политическими акциями, а скорее упражнениями в парламентских прениях. Общество, поначалу официально разрешённое, было вскоре распущено оберпрезидентом Бёттихером, строгим консерватором. Граждане не хотели расставаться со своими надеждами и собирались теперь под открытым небом, вначале в гемайнгартене, а затем за пределами города в ресторане с садом «Бёттхерский дворик». Об этих собраниях, которые проводились в форме митингов, под руководством каждый раз вновь избираемого на демократических началах председателя, вскоре заговорила вся Германия.
Они являлись чем-то неслыханно новым. В каретах и пешком устремлялись жители Кёнигсберга к месту праздника, украшенному прусскими флагами, где собиралось до 5000 человек. Люди слушали речи, составляли петиции и пели песни. У полиции, следившей за порядком, не было поводов для вмешательства. Но она запретила всем ораторам, в том числе и Якоби, Юнгу, Фалькзону и Грегоровиусу, последующие выступления; тем самым собрания прекратились. Но для политических бесед без полицейского надзора выход был найден. Зажиточные горожане приглашали в так называемые «Свободные общества» к себе домой или в кафе «Националь» (позднее там находилась таможенная дирекция на Парадной площади), ставшее местом встреч либерально и патриотически настроенных студентов и название которого уже было программным. Наконец, в 1846 году магистрат и горожане создали «Гражданское общество развития общественного сознания и сближения различных классов населения путём дружеского общения». Правление возглавили обербургомистр Кра и бургомистр Шперлинг.
Апогеем политического либерального движения в Восточной Пруссии стала многолюдная встреча в Пиллау 8 июня 1845 года. На двух пароходах и трёх бордингах кёнигсбергские демократы прибыли в этот приморский город, чтобы встретиться там со своими единомышленниками из Фишхаузена, Браунсберга, Хайлигенбайля и Эльбинга. Предложение Якоби об обращении собрания к королю с просьбой о принятии сословной имперской конституции тысячи людей, собравшихся в пилаусском лесопарке «Плантация», приняли единогласно. Заявление это не имело политического воздействия, но сознание того, что съехалась масса единомышленников, укрепила уверенность горожан в том, что в борьбе против реакции победа будет за ними. В 1848 году казалось, что эта надежда воплотится в жизнь.
Революция
Настроение кёнигсбержцев было революционнным ещё до начала революционных выступлений в Берлине. Городские депутаты на первом открытом заседании единодушно приняли заявление, в котором требовали свободу печати и выборы общегерманского парламента, далеко шагнув тем самым за рамки своих полномочий. То же самое постановило и «Гражданское общество». Народ вышел на улицы. Ненавистному президенту полиции Лаутербаху разбили окна. Всё более открыто требовали свободы печати, выборов, гражданской самозащиты и всеобщего вооружения населения против «предстоящего вторжения русских частей в сердце Германии». 14 марта депутаты городского собрания постановили по примеру Парижа создать народное ополчение и дополнительные рабочие места для людей без средств к существованию. И когда в Берлине разразилась революция{107}, депутация кёнигсбергских демократов приветствовала берлинцев в их борьбе за свободу. До баррикадных боёв в Кёнигсберге не дошло, так как командующий генерал цу Дона вывел все-части из города. Стали собираться толпы народа, но когда наиболее известные горожане вышли на улицы, чтобы успокоить возбуждённых людей, те расходились. Чувство порядка и дисциплины держало революцию в рамках.
То же относится и к случаю, происшедшему несколькими днями позже. Распространился слух, что в Кёнигсберг прибыл королевский курьер, следующий с депешей в Петербург. Что она могла в себе содержать, кроме как обращение короля за помощью к своему свояку, царю Николаю, этой опоре реакции? Возбуждённая толпа собралась возле здания почты у Альтштадтского рынка и через депутацию, к которой принадлежал и Якоби, потребовала у директора почты выдачи письма. Но его уже отправили дальше. Несколько граждан пустилось вдогонку за почтовым гонцом и отобрало у него депешу. Уважение революционеров к тайне переписки было так велико, что никто не осмелился вскрыть депешу. Когда же оберпрезидент и командующий генерал отказались принять конверт, он так и остался нераспечатанным. Никто не знает, куда он впоследствии делся и о чём сообщалось в депеше. По слухам, письмо якобы содержало советы из области моды для одной из великих княжон.
Если отвлечься от этого случая, то революция в Кенисгберге протекала так же, как и в других местах. Торжествующие люди проходили по улицам, украшенным черно-красно-золотыми флагами. То обстоятельство, что в Закхайме появился отряд рабочих с красным знаменем, осталось почти незамеченным. Были созданы опереточные гражданское и студенческое ополчения со своей формой одежды с перевязью, кокардой и длинной саблей, а также музыкальным взводом, который по воскресеньям давал открытые концерты, причём, попеременно с музыкантами первого пехотного полка. Студенты, воодушевлённые освободительной борьбой поляков, сочиняли песни о Польше; они пели марсельезу и ненавидели царя. Их ополчение намеревалось выступить против русских частей, прихода которых все ожидали. И когда этого не произошло, то пропал интерес и к военной подготовке. Она превратилась в солдатские игры отдельных тщеславных людей. В декабре министр по делам образования и религии издал распоряжение о роспуске студенческого полка. Попытка завербовать в пивных среди безработных «Немецкий добровольческий отряд для Польши» провалилась. Симпатия к Польше носила скорее лирический характер.
Политические направления формировались в то время не в партиях, а в клубах. Существовал умеренный «Конституционный клуб», радикальный «Оппозиционный клуб», преемником которого стал «Демократический клуб». Первый выступал за двухпалатную систему, другие клубы за однопалатную. В основанном Дульком, Фалькзоном и Валесроде «Рабочем союзе» состояло много членов, но он не был боевым отрядом пролетариата; состоял он большей частью из подмастерьев, а его правление — из торговцев и журналистов. Однако он являлся единственной политической организацией, связи которой простирались за границу и доходили до основанного в Лейпциге «Рабочего братства»{108}. Профсоюзов ещё не было; рабочие сигарных фабрик и типографий были первыми, кто объединился по профессиональному признаку. Созданный в 1849 году «Кёнигсбергский союз рабочих сигарной фабрики» вскоре распался.
Активность чёрно-красно-золотых левых{109} вызвала противодействие чёрно-белых консервативных сил. Они объединились в созданный историком Шубертом «Консервативный клуб» и в «Союз пруссаков», члены которого демонстративно носили чёрно-белую кокарду. Он за несколько месяцев стал самой большой политической организацией города, так как его членами состояло большое количество рабочих, пребывавших в плену либеральных бюргерских воззрений. Их главой был генерал фон Плеве, который через несколько лет нашёл смерть в дуэли с лейтенантом кирасиров фон Яхманом, вызвавшей много разговоров. Консерваторы в 1849 году основали свой собственный орган «Ostpreußische Zeitung» («Восточно-Прусская газета»). «Союз пруссаков» издавал для широких народных масс газету «Preußischer Vo1ksfreund» («Прусский друг народа»).
Самым известным кёнигсбержцем во Франкфуртском предпарламенте и в берлинском Национальном собрании был Якоби. Он относился к депутации от этого собрания, которая предложила королю созвать либеральное министерство. Тогда он произнёс свои известные слова, что несчастьем королей является их нежелание слушать правду. При выборах во Франкфуртское Национальное собрание{110}, заседавшее в церкви св. Павла и поэтому называвшееся также «Паульскирхенпарламент», он лишь немногим уступил своему конкуренту Симсону. В Прусское Национальное собрание был избран Шён, который на правах старейшины вел его первые заседания. Якоби лишь в 1849 году попал во Франкфуртское Национальное собрание; он принадлежал и к Штуттгартскому непредставительному парламенту, а затем временно нашёл пристанище в Женеве.
Реакция и «Новая эра»