С введением «Городского уложения» город потерял полицейскую власть. Полиция стала королевским учреждением. Её высший чиновник получил титул президента. С другой стороны, армию освободили от всех гражданских задач. Военный комендант города обладал только военными полномочиями, солдаты охраняли теперь только военные здания. Но это разделение удовлетворило горожан лишь тогда, когда всех солдат разместили в казармах, освободив жителей от их расквартирования. Так как король отказался от права на земли Замковой слободы, то пруд Шлосстайх также стал городским. Сам замок до 1918 года оставался собственностью короны, но административно он теперь принадлежал городу.
Значительным шагом в становлении демократического гражданского общества стало признание равноправия евреев по отношению к другим гражданам на основе закона 1812 года. В то время многие богатые еврейские семьи приняли христианскую веру, проявив стремление к полному слиянию с народом, равноправной частью которого они отныне стали.
Все реформы в области управления и правовых отношений остались бы безрезультатными, если бы им не соответствовало изменение мышления. Из раба абсолютизма должен был вырасти гражданин, который бы не только брал от государства, но и что-то давал ему: активное участие в государственных делах и сотрудничество. Подкрепленный ненавистью к французским оккупантам, возник своеобразный прусский патриотизм, не ограничивавшийся рамками Пруссии, а объявивший своей целью освобождение всей Германии, отдаваясь ей не только умом, но и всем сердцем. Однако это не означало отхода от гуманистических идей Просвещения. Люди верили, что новое государственное и народное мышление может быть достигнуто только путём усиленного воспитания народа. Поэтому государство и город, несмотря на нехватку средств, заботились и о своих учебных заведениях.
Требования некоторых профессоров о введении в обучение предметов обществоведение, фехтование и плавание хотя и остались невыполненными, но указывали направление, по которому следовало двигаться. Хотя профессора и студенты всё ещё оставались cives academici («гражданами университет»{93}), однако подчинялись общегражданским законам; университетское законодательство ограничивалось дисциплинарными штрафами. В преподавании, наряду с лекциями, практиковались семинары. Среди профессоров имелись как сторонники, так и противники нового духа, но в целом Альбертина держалась в стороне.
Новые веяния входили в неё, а не исходили от неё. Министру фон Гумбольдту был основанный им в 1810 году Берлинский университет, конечно же, ближе, чем Кёнигсбергский, но и сюда он стремился привлекать новых людей. Самым видным их них являлся Иоганн Фридрих Гербарт, который, благодаря личным контактам с Песталоцци, заложил основы своей системы психологии и педагогики. Гумбольдт надеялся, что он «будет полезен в улучшении дела воспитания по принципам Песталоцци». За четверть века педагогической деятельности в Кёнигсберге Гербарт написал свои самые значительные произведения. Гумбольдт в 1809 году пригласил в Кёнигсберг и 25-летнего астронома Фридриха Вильгельма Бесселя. В обсерватории, построенной специально для него, Бессель сделал свои основополагающие наблюдения. Благодаря женитьбе на Иоганне Хаген, дочери его коллеги, физика Карла Готтфрида Хагена, он стал настоящим кёнигсбержцем. В те годы университет получил и другие новые заведения, как например, анатомический театр, первые клиники, Ботанический сад, минералогический и зоологический музеи; однако более широкое преподавание естественных наук не привело к организации нового факультета.
Реформатор университета Гумбольдт стал и основателем школы нового типа и более высокого уровня — гуманитарной гимназии. Первоначально комиссия под председательством Гумбольдта постановила передать все кёнигсбергские школы в ведение магистрата. Городские депутаты отклонили решение о перенятии Фридрихсколлегии и школы Бургшуле, мотивируя это чрезмерными затратами. Фридрихсколлегия стала королевской гуманитарной гимназией, первой в Пруссии вообще. По рекомендации знаменитого филолога Фридриха Августа Вольфа её директором стал Август Готтхольд, руководивший школой 42 года. Город взял под свою опеку три церковных школы: альтштадтскую, преобразовав её в гимназию, кнайпхофскую и лёбенихтскую в качестве бюргерских школ, что примерно соответствовало позднейшим реальным училищам; со временем их реорганизовали в гимна-зии. Бургшуле оставалась в ведении немецкой реформатской общины, однако позднее стала также бюргерской. Таким образом, в Кёнигсберге в то время было две гимназии, выпускники которых направлялись в университет, если выдерживали экзамен на аттестат зрелости. Гугенотскую школу преобразовали в частную женскую. Кроме того, суперинтендант Вайс по поручению школьной депутации основал первую городскую женскую школу.
Началась реформа народных школ. Все 12 церковных школ остались в ведении церкви; город взял на себя заботу лишь о трёх школах для бедноты, относившихся до сих пор к Фридрихсколлегии. Школ для бедных совершенно не хватало, многочисленные частные и полуофициальные школы также не могли охватить всех детей. Для реформаторов более важным, чем число школьных учреждений, был дух, в котором воспитывалась молодёжь, дух Песталоцци. Королева Луиза и все реформаторы, начиная с Штайна и Гумбольдта, видели в этом швейцарце защитника бедных, который воспитывал людей в духе добровольного сотрудничества с обществом. Цели в этом случае совпадали, а метод Песталоцци казался им безошибочным средством их достижения. Стало быть, по нему и следовало вести подготовку учителей.
Как Гербарт воспитывал студентов, так должен был воспитывать учителей последователь Песталоцци Карл Август Целлер. Его пригласили в Кёнигсберг попечителем школьных заведений, наделив большими полномочиями. Он основал в королевском сиротском приюте учительскую семинарию, называвшуюся в те времена «Нормальной школой»{94}, которая должна была стать очагом нового духа. Но из этого ничего не получилось, так как чрезмерная заорганизованность задушила добровольность в обучении, на которую делалась ставка. И тем не менее, учение Песталоцци осталось определяющим в педагогике того времени. Оно оказало влияние на духовенство, на офицерский корпус, на «Немецкое общество» и такое объединение, как «Союз добродетели», являвшееся детищем тех лет и вызывавшее множество споров. Его настоящее название гласило «Морально-научный союз», целью которого было «привязать каждое к каждому»; выпускаемая им газета называлась «Volksfreund» («Друг народа») и ориентировалась на парижскую «Ami du people». Этот союз объединил патриотических офицеров и профессоров. Правда, его влияние не соответствовало той репутации, которой он скоро стал пользоваться. В конце 1809 года, после того, как противники оклеймили его клубом якобинцев, король распустил союз. Он являлся симптомом своего времени, но не более.
Кёнигсбержцев более беспокоил сгоревший театр. Ещё до войны богатые граждане объединились в акционерное общество, намереваясь возвести на Парадной площади новое большое здание театра. Незадолго до начала войны министр фон Шрёттер заложил первый камень. Строительство продолжалось, несмотря на все трудности французской оккупации, и 9 марта 1808 года в присутствии двора театр открыли оперой Моцарта «Титус». Имея 1500 мест, он стал одним из самых больших и современных театров своего времени. Двумя месяцами позже он сгорел. Тотчас принялись за его восстановление, и уже к концу 1809 года жители Кёнигсберга снова получили свой Городской театр. Собственностью города, несмотря на своё название, он не стал. Члены акционерного общества сдавали его в аренду разным принципалам. Одним из них являлся печально известный Август фон Котцебу.
Другим событием, взволновавшим общество, стал пожар в кометное лето 1811 года, самый страшный в истории города. На берегу Прегеля в одном из складов с нефтью, смолой и дёгтем 14 июня возник пожар. Несколько сот бочек взорвалось от жара, и огненный поток вылился в реку, мгновенно охватив стоящие там корабли, превратив всё вокруг в море огня. Огонь перекинулся на Ближний пригород и его склады. Жертвой пламени стали 144 дома, 134 склада, синагога и госпиталь св. Георга. Убыток составил 13 миллионов талеров. И это во времена экономического спада, военных долгов, континентальной блокады, причём всё было ещё усилено неурожаем и новым французским бременем 1812 года!
И хотя на этот раз французы пришли не как враги, а как союзники, их поведение и требования немногим отличались от тек, что были в 1807 году. Войска со всей территории, на которую распространялась власть французского императора, промаршировали летом через город. Он стал опорным военным пунктом и базой снабжения. Его жители привлекались к различным поставкам и повинностям. Наполеон прибыл 12 июня и поселился в замке. Он пробыл в Кёнигсберге всего четыре дня, которые заполнил смотрами, аудиенциями и беседами. Он всё хотел знать, и ничто не ускользало от его острого взгляда. 16 июня в два часа пополудни он отправился на восток, навстречу своему концу.
Даже тогда, когда Великая армия вторглась в просторы России, Кёнигсберг оставался перевалочным пунктом французов. В городе не было прусских солдат; французские офицеры отдавали приказы, как в 1807 году. Обербургомистр Хайдеманн и правительственный директор Фрай с большим трудом выполняли требования о поставках большого количества муки, мяса, водки, о создании лазаретов и складов, о предоставлении повозок с лошадьми и извозчиками. В конце ноября в Кёнигсберге распространились слухи о трудностях Великой армии, а в декабре появились первые беженцы. Мюрат и Ней, которые прибыли перед Рождеством, намеревались создать из остатков разбитых дивизий и не пострадавшего корпуса Макдональда, к которому принадлежали и пруссаки под командованием Йорка, боеспособную армию и с её помощью удержаться зимой на линии Немана. Но Тауроггенская конвенция{95} перечеркнула эти планы. С остатками своего корпуса Макдональд через Лабиау возвратился в Кёнигсберг. Он стремился вывезти из города как можно больше запасов и раненых. Когда же французы в ночь с 4 на 5 января покинули город, в нём осталось около 10 тысяч раненых и больных, которых, как могли, окружили заботой горожане.
Уже в полночь к замку прискакали казаки. 5 января в полдень в Кёнигсберг вступил весь русский корпус Витгенштейна. Жители города приветствовали его криками «виват» и «ура». Нужда ещё не прошла, но большой поворот уже свершился.
Освобождение
То, что Кёнигсберг вместо французской не попал под русскую оккупацию, а действительно вновь стал настоящим прусским городом, жители осознали 8 января, когда в город со своими частями вступил Йорк, снова занявший пост генерал-губернатора провинции. Через две недели прибыл Штайн, но не в качестве прусского министра, а в качестве комиссара царя с широкими полномочиями. Патриоты добивались принятия решения, что было не так просто, как они предполагали. Оберпрезидент Ханс Якоб фон Ауэрсвальд усматривал в их нетерпении «неприличную дерзость». Он не доверял и русским генералам, так как некоторые из них обходились с Восточной Пруссией, как с завоёванной провинцией. Русских хотели иметь своими союзниками, но считали, что не следует попадать в зависимость от них. Да и к Штайну не было доверия, который к тому же был плохим дипломатом и неудержимо требовал, чтобы провинция открыто встала на сторону царя, что помогло бы убедить его продолжить войну за пределами России. Под давлением Штайна Ауэрсвальд решился наконец созвать 5 февраля в Кёнигсберге собрание депутатов от сословий Восточной Пруссии и части Западной Пруссии, расположенной на правом берегу Вислы.
Когда 64 депутата собрались в здании Провинциального собрания на Ландхофмайстерштрассе, представителями Кёнигсберга были обербургомистр Хайдеманн, городской советник и будущий бургомистр Хорн, предводитель городского депутатского собрания Якоб Циммерманн и торговец Беккер. Лишь немногие знали о горячем споре, разгоревшемся накануне между Штайном, Ауэрсвальдом и Йорком, который удалось уладить лишь благодаря дипломатическому искусству Шёна. Ауэрсвальд сослался на болезнь и передал управление ландтагом своему заместителю Ахасверусу фон Брандту, но душой собрания был генеральный директор провинции граф Александр цу Дона-Шлобиттен, который в 1808–1810 годах был прусским министром внутренних дел. Штайн, будучи русским комиссаром, отказался от выступления перед депутатами. Взамен Йорк ответил согласием на сотрудничество, но при условии, что его официально пригласят. Когда ясным морозным утром 5 февраля депутаты собрались вместе, цу Дона сразу же подготовил постановление о том, что собрание просит Йорка представить свои предложения. Делегация отправилась к генералу, квартира которого находилась через несколько домов, и вернулась вместе с ним в зал заседаний. Йорк не был искусным оратором, но значимость момента помогла ему найти нужные слова, когда он от имени короля призвал депутатов к защите отечества. 7 февраля ландтаг принял подготовленный Клаузевитцем и цу Дона «Закон об ополчении». Штайн, увидев, что он достиг своей цели, в тот же день уехал в верховную ставку царя, так как на этом его миссия закончилась.
Прусское ополчение не походило на 1еvée en masse во Франции, но стало почти революционным элементом в абсолютистском государстве. Это выразилось в вооружении народа не по приказу короля, а по постановлению представителей самого народа, хотя «Закон об ополчении» и был одобрен королём 17 марта в Бреслау. Тем самым в столице Восточной Пруссии был дан сигнал к освобождению Германии и Европы он наполеоновского империализма.
Ландтаг ещё не мог сказать, против кого конкретно должно быть направлено народное ополчение. И лишь когда король поехал в Бреслау, где заключил с царём союз, положение прояснилось. Буря воодушевления, распространяясь всё шире, захлестнула даже малодушных и эгоистов, которых всё ещё хватало. Граждане Кёнигсберга превзошли себя в пожертвованиях на доброе дело, вооружая добровольцев и членов народного ополчения, которых торжественно благословляли в церквах. Кёнигсберг, по мнению Эрнста Моритца Арндта, стал «океаном бурного воодушевления». В этом «океане» «утонул» обербургомистр Хайдеманн. Он пережил ещё Лейпцигское сражение, но до мира уже не дожил.
Что раньше приличествовало только князьям — торжественная встреча главой города, — теперь выпало и на долю возвращающихся с войны войск, которых обербургомистр Хорн приветствовал в Дубойру (впоследствии Шёнбуш) и сопроводил в город.
Забота о бывших участниках войны в то время ещё не являлась обязанностью государства. Только в старости воинам оказывал попечительство «Союз помощи», основанный в 1852 году. Лишь о слепых инвалидах войны уже раньше проявлялась забота; их устраивали в приют для слепых, названный в честь умершего командующего генерала Бюлова Денневицкого.
Реакция и бидермейер
Эпоха между Венским конгрессом и так называемым Домартовским периодом{96} была временем политической узости и культурной нетребовательности. После трёх десятилетий войн и революций Европа хотела покоя. Эту потребность в покое Меттерних и курфюрсты использовали для того, чтобы противостоять наступающим новым силам либерализма, демократии и техники, и тем самым удержаться у власти. Наступил расцвет безмятежной культуры эпохи бидермейер{97}. Своей простотой и скромностью она соответствовала запросам времени.
Война была выиграна, но экономическая отсталость, которую оставила после себя французская оккупация, не преодолена. Всем, как городу, так и гражданам, необходимо было ограничивать себя во всём. Городские кассы объединились в Главную городскую кассу; долги от этого не уменьшились, однако поддавались лучшему учёту. Магистрат снижал их не путём увеличения налогов, а продажей городских земель. Обербургомистр отклонял повышение налогов на том основании, «что в финансовом искусстве уже невозможно более рассчитывать на что-то новое». Облик города изменился мало, хотя в 1811 году улицы получили таблички с названиями, а дома — с номерами, да было несколько улучшено уличное освещение. Самой заметной переменой стал снос старой и строительство новой Альтштадтской церкви. Из-за мягкого грунта старая осела, башня её накренилась, а опоры и свод получили трещины. В результате почтенный храм Божий пришлось снести. Церковную площадь превратили в декоративную — позднее она стала называться Кайзер-Вильгельм-Платц. Новое здание по проекту Шинкеля возводилось много лет на площади Крайтценплатц, на месте старого театра, и было освящено в 1845 году. Церковь стала первой, вокруг которой не было заложено кладбище. В то время шёл перенос кладбищ от церквей за городские ворота, чего городские власти уже давно добивались в целях сохранения чистоты питьевой воды. Последнее внутригородское кладбище — Хабербергское — закрыли лишь в 1882 году. Некоторые старые кладбища с их красивыми деревьями превращали в скверы, в те времена «Общество по украшению города», основанное врачом Кесселем, проявлявшим большую заботу о здоровье горожан, вообще старалось оживить и разредить жилые массивы зелёными насаждениями и пешеходными дорожками. Но «зелёным городом» Кёнигсберг стал лишь после первой мировой войны, благодаря ликвидации крепостных сооружений.
Кёнигсберг уже давно не являлся городом-крепостью. Старые валы разрушились или были превращены в пешеходные дорожки. Когда отношения с Россией ухудшились, то в ходе нового политического и стратегического планирования в 1842 году началось новое укрепление Кёнигсберга, которое закончилось в 1849 году. Укрепления состояли из Северного фронта с шестью бастионами и Южного фронта с тремя бастионами. Позднее к ним присоединили наименее уязвимый отрезок между двумя рукавами Прегеля. Укрепления стали шедевром фортификационного искусства. Своими девятью воротами, валами и водяными рвами, бастионами и земляными, поросшими деревьями насыпями они представляли приятную градостроительную картину.
Однако горожанам доступ к военным сооружениям был запрещён. Чем шире разрастался город за пределами валов и чем больше вырастало новых предместий за городскими воротами, тем сильнее пояс укреплений стеснял город и лишал его воздуха.
Общественная жизнь эпохи бидермейер протекала преимущественно внутри семьи. В это время уже не было литературных салонов, их заменили скромное гостеприимство и приятные беседы. Собирались постоянными компаниями в винных погребках, в «Блютгерихте» замка, у Ц. Б. Элерса, Штеффенса и Вольтера. Местом собрания коммерсантов стала организованная по примеру английских клубов Биржа с её 142 газетами. Многочисленные кондитерские, в большинстве своём основанные и обслуживаемые швейцарцами, посещали в первую очередь женщины. Люди совершали прогулки к постоялым дворам и «увеселительным местам» за городскими воротами, или ездили почтовыми дилижансами или плыли пассажирскими судами в Арнау, Хольштайн, Варген или же на становившиеся популярными курорты Балтийского побережья. Наряду со старыми упражнениями в фехтовании и катанием на коньках в моду вошли, по примеру англичан, конные скачки. Гимнастика, почитаемая ещё «Союзом добродетели», стала, после хорошего начального развития, во времена реакции политически подозрительным занятием, и только Фридрих Вильгельм Ⅱ снял с неё запрет.
Торговля всё ещё являлась нервом города и, как все нервы, чувствительно реагировала на всякого рода вмешательства, в особенности на таможенные и тарифные меры государств, с которыми Кёнигсберг вёл торговлю, а более всего на русские пошлины и запреты на ввоз товаров. Шла ли речь о предпочтении русского порта Риги или включении Царства Польского в сферу влияния русской таможенной политики, или о борьбе вокруг английских пошлин на зерно, или об упразднении датской — «зундской пошлины», — все это имело на кёнигсбергскую торговлю такое же воздействие, как, скажем, урожай или великий аграрный кризис двадцатых годов в Восточной Пруссии.
Соответственно колебалось и число морских перевозок. Голландцы потеряли приоритет в прибалтийской торговле. Доля их флага в Пиллау сократилась на четверть. Прусский флаг преобладал, но силу набирал английский. Внутренний порт являл привычную картину. Летом с верховьев Прегеля прибывали на виттинах{98} поляки из Литвы. В Закхайме всякий узнавал их по одежде и по их пристрастию к водке. Иногда на Прегеле собиралось более ста виттин.
Убытки от войн и экономическая нужда разорили не одну крупную фирму, среди них фирмы Швинк и Кох, Диттрих, Барклай и Хэй. С другой стороны, возникли другие — это фирмы Блель, Гизицкий и Шрётер, Хиллер и Михелли, Вилер. Самой значительной по оптовой торговле зерном стала фирма Кастель, основанная в Кёнигсберге в 1840 году, позднейшие владельцы которой, братья Отто и Фритц Вин и их свояк Отто Майер, сыграли в качестве торговцев и коллекционеров произведений искусства в кёнигсбергском обществе большую роль. Другим крупным предприятием по торговле зерном являлась фирма братьев Цшок. Торговец Карл Дуглас арендовал янтарную регалию. Крупные еврейские банкиры и торговцы Каспар, Оппенхайм, Варшауэр, Замтер, Сакс, Симсон были теперь уравнены в правах с христианами. Им принадлежали самые лучшие дома в городе и в предместье Хуфен; они отправляли своих сыновей на учёбу. Так, маклер Цахариас Симсон, женатый на Марианне Фридлендер, дал прекрасное образование своему сыну Эдуарду, который выделялся ещё студентом среди других благодря элегантной одежде и речи. Позднее он стал президентом Франкфуртского национального собрания и немецкого Рейхстага. Ещё будучи учеником, он вместе со своей семьей, как и более 150 других евреев в Кёнигсберге, принял христианство. После того, как мануфактуры прекратили своё существование, из всех промышленных предприятий Кёнигсберга в конкуренции свободного предпринимательства осталось только несколько сахарных и табачных фабрик. Первые разорились, когда Таможенный союз{99}, следуя интересам отечественного свекловичного сахарного производства, обложил высокими пошлинами ввоз сахарного тростника. Вместо них развились новые промышленные отрасли — паровые мукомольные и лесопильные заводы, а также предприятия по обработке металла, а на них и вместе с ними в Кёнигсберге появились и первые паровые машины. Возник концерн «Унион», который на базе сталелитейного и машиностроительного заводов стал крупнейшим промышленным предприятием Восточной Германии; в этом же ряду стоит и машино-строительный завод Штайнфурта. Жизнь зачинателей промышленности протекала в духе бидермейера, но их дело было нацелено в будущее. Фабричные трубы ещё не портили облика города с его церковными башнями, они стали элементом, возвестившим начало новой эпохи. Постепенно менялся и облик порта. После того, как в Кёнигсберг в 1828 году зашёл первый пароход, а купцы города образовали в 1840 году пароходную компанию, рядом с парусниками стояло всё больше пароходов с коптящими трубами. Паровая машина явилась предпосылкой нового индустриального развития в пивоварении (заводы в Понарте, Викбольде), которое положило конец домашнему пивному делу в бюргерских домах, обладавших соответствующими привилегиями; как солодовое пиво не выдержало конкуренции с баварским (хмельным), так и хлебная водка уступила место дешёвой картофельной, а водяные мельницы паровым. Своё общественное признание техника получила в 1845 году с образованием «Политехнического общества», в том же году организовавшем в Кёнигсберге первую прусскую промышленную выставку.
В то время, как в экономике, в области исследований и естествознания наступающий век техники завоёвывал всё большее место, гуманитарные науки в университете, школах и старых просветительских союзах оставались во власти реставрации и бидермейера. Это означало спокойное развитие без драматических потрясений, но и здесь на передний план выходили новые силы. Либерализм становился ведущей духовной силой Кёнигсберга.