Кёнигсбергскому порту, называемому ещё «оком Бранденбурга», курфюрст оказывал всяческое покровительство. Он углубил фарватер в сторону Пиллау, заложил на Прегеле бурлацкий мол и намеревался с помощью голландца Вибранда фон Воркума вновь наладить строительство кораблей на одной из верфей в Континене, однако повсюду натыкался на сопротивление горожан, привилегии которых по этой причине нарушались. Сильнейшее препятствие любому прогрессу оказывал сильный цех владельцев лихтерных судов, обеспечивавших перевозку грузов между Пиллау и Кёнигсбергом. Курфюрст так и не смог сломить их сопротивление против улучшения транспортных условий. Это удалось лишь Фридриху Вильгельму Ⅰ, который в 1719 году ввёл судовой мореходный кодекс. Чуть большего успеха курфюрст достиг в борьбе с другими унаследованными приёмами торговли, превратившимися в злоупотребления: применение неправильных мер веса и длины, злоупотребления бракёрским клеймом. Переход экономики от цеховых форм средневековья к основным принципам абсолютизма длился долго и сопровождался всякого рода разногласиями.
Очень сильно средневековому укладу были подвержены и ремёсла. Некоторые цехи ремесленников возникли в это время заново. Так, шлифовальщики янтаря получили грамоту лишь в 1663 году, вслед за ними бондари, медники, вязальщики беретов и штанов, якорные кузнецы, оружейники, изготовители гребней и щёток. Особую привилегию имели купорщики. Их работа состояла в разгрузке кораблей. Обслуживали они при этом и педальные колёса кранов. Так как судоходство зимой не велось, они были обязаны нести в ночное время охрану и принимать участие в тушении пожаров. За выполнение этих обязанностей они получили право хоронить тех умерших, которые не доставлялись на кладбище цехами и товариществами. Свою привилегию они рьяно защищали от носильщиков масла, которые стремились создать им конкуренцию. Купорщики, артель сильных мужчин, остались признанными носильщиками мертвецов вплоть до введения института свободных профессий и ремёсел.
Привилегированными были и цирюльни при банях. Их число было определено в 18. В случае смерти владельца заведение передавалось наследнику с разрешения курфюрста. Парикмахеры основали общество, в которое входили также хирурги и лекари. Им также разрешалось вывешивать таз, указывавший на род их занятий.
Вне ремесленных цехов находились мастера, которые освоили очень редкие ремёсла — жестянщики, изготовители барабанов, точильщики по дереву, изготовители компасов, колоколов и насосов, часовщики, резчики по дереву, каменотёсы. Литейщики колоколов состояли на службе у курфюрста, так как выполняли специальные заказы по отливке орудий в литейной у ворот Кройцтор, где отливались и колокола. Известным скульптором был Михаэль Дёбель и его сыновья, скульптором по дереву — Исаак Рига, художник эпохи барокко. Оловянщик Кристоф Грюненберг не только поставлял ко двору искусную посуду, но и изготовил великолепный саркофаг для курфюрста Георга Вильгельма. В Кёнигсберге работали мастера-стеклодувы, производившие разноцветные витражи, мастера-строители органов, специалисты по изготовлению лютней, живописцы, резчики янтаря и много ювелиров. Наиболее известным резчиком янтаря был Георг Шрайбер, проработавший в Кёнигсберге свыше 40 лет. Он был главным поставщиком подарков из янтаря для дипломатов.
Музыка тогда ещё не занимала важного места, однако, придворные музыканты (остатки придворной капеллы), а также городские музыканты, называвшиеся теперь инструменталистами, входили в музыкальный цех. Разумеется, там же были представлены и церковные органисты, школьные канторы и школьные хоры. Их «чердачными зайцами» были уличные скрипачи и трещоточники, которые выпрашивали милостыню и хорошо были слышны на улицах города. С введением постоянной армии военные музыканты, свирельщики и гобоисты, составили конкуренцию гильдии музыкантов на свадьбах и праздниках. Труба всё ещё имела более высокий ранг, чем другие инструменты. Она могла звучать только на торжествах при дворе и в домах аристократии.
Последний курфюрст
11 июля 1657 года в кёнигсбергском замке родился сын и наследник Великого курфюрста, Фридрих Ⅲ. Он являлся во всех отношениях представителем эпохи барокко, находя радость в дорогих, блистающих роскошью праздниках и зрелищах, пышных церемониях. Это отчетливо просматривалось во время трёх многонедельных визитов в его вторую резиденцию: во время принятия присяги весной 1690 года, напоминавшего больше праздник, чем политический акт, при приёме «Великого Московского Посольства» в мае 1697 года и во время коронации. Пребывание московитов считалось важным, поскольку среди них находился инкогнито, но всеми скоро узнанный царь Пётр Великий. Он сразу бросился в глаза обществу двора плохими манерами, повышенным интересом к порту и мореходству и тем, что пил много, но не пьянел. В качестве подарка русские привезли богато украшенный алмазами скипетр, который и стал прусским короновальным скипетром в 1701 и 1861 годах. После этого визита отношения Пруссии с новой сверхдержавой на Востоке приобрели особенно важное значение. В Кёнигсберге существовала, хотя и очень маленькая, община православных. Кёнигсбергские газеты очень внимательно прочитывались в Москве. Экономика Кёнигсберга тем не менее и впредь ориентировалась на Запад. И те примерно 500 гугенотов{67}, которые находились в Кёнигсберге с начала столетия в качестве банкиров и купцов, изготовителей париков и парфюмерии, книготорговцев и фабрикантов модных изделий, ввели в обиход не только французские товары, но и оказали влияние на вкус и правила приличия в бюргерском обществе.
Классическое столетие — от коронации короля до краха Старой Пруссии
Первый король
Когда курфюрст после долгих переговоров и больших жертв добился согласия императора на возвышение герцогства Пруссия до королевства, а его самого до короля Пруссии, Кёнигсберг с его почти 40000 жителей был вдвое больше Берлина. Своими стенами и воротами, узкими улицами и пристройками перед домами город производил впечатление средневекового, да и замок был ещё таким, каким его оставили герцоги Альбрехт и Георг Фридрих. Различными мануфактурами, кофейнями и чайными, новыми домами французских и английских купцов в трёх городах, дворянскими поместьями в слободах, новой ратушей в стиле ренессанса в Альтштадте, с реформатской церковью, построенйой старшим строительным директором курфюрста Иоганном Арнольдом Нерингом, Кёнигсберг покидал средневековье, врастая в новое время. Коронация короля во многом способствовала изменению внешнего вида города.
Коронация стала прежде всего придворным праздником, в котором горожане участвовали только как зрители. Она не столько относится к истории города, сколько к истории прусского государства, но отложилась в памяти кёнигсбержцев впечатляющим спектаклем. 18 января — «День коронации» — остался праздничным днём Кёнигсберга.
Семья курфюрста вместе с многочисленными придворными и огромным обозом прибыла в Кёнигсберг 29 декабря 1700 года. Тот факт, что наступает новое столетие, обошли вниманием, но через несколько дней курфюрст официально сообщил членам муниципалитета и пасторам о своей коронации. 17 января Фридрих учредил первый прусский орден, Орден «Черного орла» с девизом suum cuique (каждому своё).
День коронации, вторник 18 января 1701 года, был типичен для восточно-прусской зимы: много снега, солнце и мороз. Народ, толпившийся на улицах, поначалу мало что видел. Коронация проходила в замке в три приёма перед придворным обществом. Сначала курфюрст короновал себя и свою супругу в аудиенц-зале замка. То обстоятельство, что он не разрешил себя короновать, а сам возложил на себя корону, причём не в церкви, а в светском помещении своего замка, говорит само за себя. Затем последовала присяга сословий в приёмном зале. И только после этого их высочества вместе со всем двором, депутатами сословий, университетскими профессорами, духовенством и высшими чиновниками направились в Замковую церковь, украшенную золотом и пурпуром. Здесь состоялся последний, то есть самый малозначительный акт — миропомазания. Придворный проповедник-кальвинист Урзинус, специально по этому случаю возведённый в сан епископа, совершил миропомазание королевской четы, преклонённой перед алтарём под тронным балдахином. Фанфары и литавры, звон церковник колоколов и гром орудий оповестили торжествующий народ об этом великом событии. Кёнигсберг стал королевской резиденцией.
Из продлившихся до марта празднеств, в которых теперь участвовали и магистрат и горожане, следует выделить: освящение немецкой реформатской церкви Бургкирхе, состоявшееся 23 января, где король, вопреки всем традициям, появился в Божьем храме с короной на голове; учреждение королевского приюта для 12 лютеранских и 12 реформатских мальчиков и 6 дворянских сирот, что явилось свидетельством нового времени духовной и социальной толерантности; признание пиетистской{68} школы, которую в 1697 году основал чиновник лесного ведомства Теодор Геер, названной Королевской Фридрихсколлегией. Это было первое учебное заведение, возникшее не на основе церковной школы и не принадлежавшее ни одному из трёх городов, так как было расположено в слободе. В духе толерантности король в 1703 году позволил кёнигсбергским евреям устроить в Трагхайме своё кладбище. Предводителем их общины выступал богатый ювелир Иеремиас Бендикс, который приобрёл дом в крепостной слободе. Это был исключительный случай, так как евреям не разрешалось приобретать землю в частное пользование. Они жили по особому закону, как и повсюду в Германии, но не в гетто.
Государство в те времена относилось к своим подданным терпимее, чем они сами друг к другу. Ссорились между собой евреи, в университете сторонники Аристотеля с картезианцами{69}, в духовенстве ортодоксы с пиетистами. Король не был религиозным борцом, но взяв под свою защиту от завистников пиетистскую школу Геера, он проложил дорогу мировоззрению, которое овладело и следующим поколением.
Фридриха больше всего занимала идея превращения Кёнигсберга в королевскую резиденцию. Ему повезло — в лице Иоахима Людвига Шультхайса фон Унфридта он нашёл зодчего, который оказался способным придать городу новый облик, соответствовавший вкусу «регулярности» и «равномерных пропорций». Унфридт создал королевский строительный надзор, который следил за сносом всех будок и пристроек, сужающих улицы, за соблюдением фасадных линий домов. При этом он часто натыкался на неразумие и устаревшие привилегии городского магистрата. В королевских слободах Унфридт имел больше прав. Важнейшей его работой стала перестройка замка в резиденцию, отвечающую стилю барокко. На месте крепостных стен и рвов на восточной стороне заложили репрезентативную Замковую площадь. Что касается самого замка, то была построена лишь его юго-восточная часть. Большая часть замка Альбрехта, к счастью, уцелела, так как скупой Фридрих Вильгельм Ⅰ приказал прекратить работы. В результате восточная сторона сохранила до разрушения своё двойное лицо, знакомое каждому жителю Кёнигсберга: Дом Альбрехта в северной части и постройки Унфридта в южной.
Кроме замка Унфридт построил здание сиротского приюта у ворот Закхаймер Тор, ворота Россгертер Тор, придворный почтамт и Трагхаймскую церковь. По примеру Берлина он постепенно заменил открытые колодцы водоколонками, заботился о чистоте улиц, отводе сточных вод, о6 очистке прудов и рвов от ила. Не задумываясь, он приказал убрать мешающие движению средневековые городские ворота. Правда, сделать это удалось лишь после того, как в 1724 году все три города объединились. В то время чуть было не возник четвёртый город. Жители крепостной слободы хотели, чтобы её признали четвёртым городом Кёнигсберга, и добились поддержки короля, так как намеревались дать этому городу имя Фридрихштадт. Против этого была направлена акция муниципалитетов и купечества трёх старых городов, подкреплённая денежным подарком влиятельному министру, графу фон Вартенбергу, приведшая к провалу данного плана.
В третий раз в течение одного столетия Пруссия оказалась в театре военных действий Северной войны между Швецией, сильнейшей морской державой на Балтике, и Польшей, континентальной державой, место которой всё больше стала занимать Россия. Но на этот раз, в отличие от прошлых лет, Пруссия смогла избежать быть втянутой в войну. Суверенитет оплатился сторицей. Мирный Кёнигсберг стал прибежищем польских эмигрантов, а Петр Великий ещё дважды кратковременно посетил город.
Более тяжёлые последствия, чем война, нанесла мирному островку Восточной Пруссии чума, которая в 1709–1710 годах пришла из Литвы и Польши, опустошив страну. Она явилась крупнейшей катастрофой, постигшей Восточную Пруссию до страшного 1945 года. Даже облечённое большими полномочиями государственное ведомство по охране здоровья не смогло остановить эпидемию. Правительство покинуло Кёнигсберг и переехало в Велау. Были наняты служащие по борьбе с чумой, носившие одежду из чёрной клеёнки и жившие отдельно от здоровых: чумные проповедники и чумные врачи; чумные мужчины и чумные женщины, работавшие в чумных домах; чумные носильщики, доставлявшие трупы на кладбища; чумные писари, описывавшие наследство. Несмотря на значительные сборы, пожертвования, меры по обеспечению бедных питанием и заботу о сиротах, росла нищета. Продовольствия поступало мало, в то время как толпы голодающих, которых чума гнала сюда из деревень, заполняли город. Цены росли, мораль падала, не столь строгими стали порядки. Всякий сброд проникал в заражённые и заколоченные дома, грабя их и разнося чуму дальше.
Патрули из числа населения день и ночь прочёсывали улицы. Суды назначали суровые наказания. Все три чумных дома были плохо оборудованы и переполнены. Чумные врачи работали без устали, четверо из них стали жертвами своей профессии. С десяти часов вечера до часа ночи никто, кроме сторожей, не имел права появляться на улице. В эти часы чумные носильщики подбирали мёртвых и грузили их на обвешанные колокольчиками телеги. На чумном кладбище вблизи пруда Купфертайх их хоронили в общих могилах. Чумные проповедники произносили короткие молитвы, а траурная процессия состояла только из уставших, отупелых чумных носильщиков.
Общественная жизнь стала затухать. Учреждения и школы не работали. Всяческие собрания были запрещены. Только церкви были открыты; они с трудом могли принять толпы ищущих утешения людей. На улицах и рынках, в церквах и жилищах жгли можжевельник и дубовые дрова, в огне которых сжигались шкуры, волосы и перья. Богатые люди использовали для окуривания янтарь. Уксусу также приписывалась очистительная сила. В каждом торговом заведении покупатели должны были класть деньги в чашки с уксусом, из которых их затем забирали продавцы.
Так как чума не отступала — в середине октября она достигла своего апогея, унеся 650 жизней за одну неделю, — то военный губернатор потребовал от Берлина полностью закрыть город. Против выступили прусское правительство, Санитарная коллегия и городские магистраты, но губернатор сумел настоять на своём. С 14 ноября по 21 декабря город был окружён военным кордоном. За воротами вне кордона организовали три рынка, на которых покупатели и продавцы разделялись двойной перегородкой. Товары и деньги передавались через неё на длинных досках. Рынки находились вблизи виселиц и живодёрен на размокшей от дождей пашне и были очень опасны для здоровья; цены тут стояли высокие, так как только немногие крестьяне решались их посещать.
К концу года эпидемия начала спадать и весной 1710 года отступила. Примерно в 1000 заражённых жилищах за время с 3 сентября 1709 года по 23 апреля 1710 года умерло 9368 человек не только от чумы, но также от дизентерии и других болезней. Таким образом, город потерял приблизительно четверть своего населения.
В Кёнигсберге не было недостатка в безобразных, но объяснимых явлениях, связанных. с эпидемией. Страсть к жизни соседствовала со страхом смерти, обжорство с голодом, распутство со смирением. Особенно после того, как чума стихла, власти вынуждены были призывами и штрафами бороться против бьющей через край радости жизни, «неуёмных кутежей, обжорства и пьянства». Тем самым велась борьба против образа жизни, который объяснялся не только радостью тех, кто пережил чуму и выжил, но и тем, что он вообще был характерен для эпохи барокко. Богатые торговцы ездили в церковь в каретах с одетыми в ливреи слугами, а ремесленники стремились во всём им подражать. На крестинах, свадьбах и похоронах делались такие расходы, что власти решились пойти на применение предписаний, регулирующих и направляющих этот процесс, причём расходы определялись, как во времена средневековья, по сословиям, так как «ценностная шкала и всё, что касается платья и других внешних знаков отличия, дано от самого всевышнего Бога и является чистым доказательством благоразумности организованного управления», — писал в 1708 году advocatus fisci (государственный казначей), назначенный блюстителем общественного порядка. К этому богоугодному порядку относилась и существовавшая тогда резкая разница между богатыми и бедными. Некоторые семьи не могли собрать денег даже на уплату налогов за похороны и хоронили своих покойников тайно ночью. Знамением времени стали стремление к рангам и титулам, упадок некоторых старых бюргерских обычаев и цехового духа. Бывшие писари стали называться только секретарями, а из некоторых ремесленных цехов образовались «ассоциации».
Фридрих Вильгельм Ⅰ, архитектор государства
Фридрих Вильгельм Ⅰ, во всех отношениях прямая противоположность своему отцу, целеустремлённо, по-волевому, а в необходимых случаях и твёрдой рукой превратил страну в то, что мы понимаем под Пруссией. Его жизнь была работой во имя государства. Он залечивал нанесённые чумой раны, щедро восстанавливал опустошённую провинцию, и, невзирая на сословные и местные традиции, превратил Восточную Пруссию в составную часть, в краеугольный камень государства. С помощью новых людей и новых мероприятий он включил город Кёнигсберг в абсолютистское государство.
Новый стиль молодого короля проявился уже во время церемонии присяги. Она продлилась всего один час и была проведена между смотром войск в Кляйнхайде под Кёнигсбергом и посещением администрации и казначейской палаты. На торжества не оставалось времени.
В первую очередь король заботился о своих солдатах. Он увеличил гарнизон Кёнигсберга и создал для него два новых центра, превратив старый, на его взгляд, бесполезный парк Люстгартен в учебный плац (Парадную площадь), на краю которого намечалось построить гарнизонную церковь, и построив для начальника гарнизона служебное здание, походившее на замок, на территории каретного двора у рынка Россгертен Маркт. Оно затем много раз перестраивалось и до последнего времени использовалось как офицерский клуб и военное служебное помещение. К этому зданию в начале улицы Кенигштрассе примыкал квартал генералитета, заканчивавшийся возведённым в 1711 году Остауским замком; в 1731 году король купил его, а затем перестроил под свою резиденцию. Он неохотно жил в большом старом замке; кроме того, по Кёнигштрассе проходила дорога на смотровой плац передового форта Кальтхофа, который под названием Девауер Платц стал первым учебным плацем прусской армии. Кроме нескольких конюшен и старой крепости Фридрихсбург, других зданий или казарм, принадлежавших армии, ещё не было. Полки были распределены по городским районам и расквартированы в бюргерских домах по слободам; солдаты маршировали на улицах и площадях перед своими квартирами.
Укрепление королевской армии означало конец гражданского ополчения. Города должны были сдать старые орудия, а военные подразделения гильдий и цехов выступали только по торжественным поводам, например, в качестве бутафории во время визитов монархов; лишь в гильдии стрелков сохранились остатки прежней воинской повинности граждан. Порочная практика вербовки рекрутов являлась злом, которое король терпел, невзирая на многие протесты. Так, например, немало высокорослых студентов вынуждены были спасаться бегством от вербовщиков, в их числе и молодой доцент Иоганн Кристоф Готтшед, который прославился впоследствии в Лейпцигском университете.
Кроме уже упомянутых военных построек Фридрих Вильгельм Ⅰ обогатил город только одним значительным зданием — гугенотской церковью на Кёнигштрассе, которая была освящена в его присутствии в 1736 году. Она была последней постройкой Унфридта. После того, как грандиозно задуманное архитектурное оформление Парадной площади не было приведено в исполнение, этот гениальный зодчий вынужден был ограничиться мелкой работой, руководя выпрямлением улиц и устранением препятствий для транспорта. Жертвой этой деятельности стала большая часть средневековых городских укреплений и почти все башни и ворота. Сохранилось до ⅩⅨ столетия только трое ворот и остались те части городской стены, которые не являлись транспортной помехой. Они постепенно разрушались, служа как бы каменоломней для новостроек, как, например, в 1768 году для восстановления сгоревшей лёбенихтской церкви. Скромным, но в буквальном смысле заметным прогрессом в облике улиц стало введение уличного освещения. До этого довольствовались сосновыми факелами или переносными фонарями. В 1731 году магистрат приобрел 1241 масляный фонарь. Они горели только в зимние ночи. Когда же у магистрата не хватало денег на масло, то улицы оставались, как и прежде, неосвещёнными.