Отец отпустил Тина легко и непринужденно, словно и не было ему до сына никакого дела. Я заметил, как это обидело Мишку и... Оскорбило, что ли.
Я показал ему книгу с исписанными форзацами. Тин внимательно прочитал мои заметки и не нашелся, что сказать. Это уже было достижением. Во всяком случае, меня не обвинили в потери рассудка или подлоге.
Стоял поздний вечер, и дядя Коля, как обычно, прогуливался по платформе. Хорька рядом не было.
- И что он так, каждую ночь, что ли? - спросил Мишка, высунув голову в окно.
- Каждую.
- Во дает.
- Ты погоди, это он пока просто ходит. Вот проедет последняя электричка, и тогда начнется. Сколько времени?
Тин задрал рукав, обнажив массивные часы со множеством дополнений - там и компас, и подсветка, и даже небольшой тайник.
- Без двадцати двенадцать.
- Еще пять минут.
Электричка проехала по расписанию. Лишь только она унеслась прочь, как на Дымчатую опустилась неестественная тишина.
- Ой... - сказал Тин. - Как-то странно. Словно ватой все обложили.
- Или туманом, - добавил я, глядя, как белесые стены обступают Дымчатую.
И снова замерли деревья - ни один листик не колыхнется. Ветер умчался прочь, вслед за электричкой. А дядя Коля, посмотрев на пути, качнул головой. Мне показалось, что сегодня он был как никогда грустным и поникшим. В ночи раздавался его голос, и я слышал в нем нотки обреченности. Смотритель брел вдоль платформы, ладонь скользила по ограждению. Он спустился и тут же поднялся обратно, оступившись на сломанной ступеньке, однако на удивление ловко перескочил и одним быстрым движением оказался наверху. Посмотрел на свою сторожку, уперся ботинком в крыльцо, что-то пробормотал и кивнул.
- Чего это он? Что с ним? С ума сошел? - вопрошал Мишка, переминаясь с ноги на ногу. - Будто прощается.
- Тихо ты! Услышит...
Тин был сам не свой. Мало того что ему довелось утром пережить горе, так еще и теперь столкнулся с очередными странностями и, кажется, совсем не был к ним готов.
Туман густел и сжимался вокруг станции. При разговоре вырывались облака пара, которые не успевали растворяться и грозили заслонить обзор.
- Бр-р! Что такое-то? - поежился Тин.
Перевалило за полночь. Мы стояли и мерзли. Молчали и наблюдали.
А затем раздался стук колес.
- Тин! - зашептал я. - Тин! Слышишь?
Он кивнул. По дому - НЕТ, ПО МИРУ - пошла вибрация. Затряслись деревья, заходила ходуном сторожка. Я видел, как все трясется и дрожит, но в то же время понимал, что ни листья, ни стены, ни травинки не шелохнулись. Словно сотрясалось само пространство...
- Слышишь, говорю?! - шикнул я.
Мишка побледнел. Он вытаращил глаза и силился унять стучащие зубы. Сглотнув, он процедил:
- Д-да-а. К-как это? Оул! ЧТО ЭТО?!
Он вцепился в подоконники, словно боялся потерять равновесие. Пальцы побелели.
- Смотри! - он указал на голубоватое свечение. Пока что оно было слабым, но, по мере приближения, нарастало и распухало, подкрашивая туман.
- Вот об этом я тебе и говорил.
Где-то в глубине души я радовался, что убедил друга в правдивости своих слов. Стало легче. Другое дело - осознать, что все вокруг происходит на самом деле. А это значит, что и Едоки тоже...