За океан. Путевые записки: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В самом Сан-Франциско Давидсон неоднократно производил весьма замечательные работы, напр., по анализам горных руд и слитков золота и серебра, по канализации города, по наблюдениям над земным магнетизмом, над приливами и отливами и др. Исследуя течения у берегов Калифорнии, он открыл существование встречного берегового течения, направляющегося к северу и названного теперь его именем, причём показал влияние этого течения на образование баров у входов во многие гавани тихоокеанского побережья.

Собственная частная астрономическая обсерватория Давидсона есть первая по времени обсерватория в Калифорнии; он же весьма много способствовал устройству знаменитой Ликовской обсерватории. Он изобрел новой формы меридианный инструмент для определения широты и времени, хронометр с прерывателем гальванического тока, новый зажим для оси пассажного инструмента, приспособил уровень к секстану и пр.

Вообще за время своей неутомимой деятельности в течение 45 лет Давидсон проехал более 382 000 английских миль, что составляет путь, почти в 15 раз больший окружности земного экватора; в этот счет входят только научные путешествия с инструментами и записными книжками в руках. В настоящее время он состоит или председателем, или членом почти всех американских и многих европейских ученых обществ.

Из научных сочинений Давидсона, кроме многочисленных отчетов о работах и собственных частных исследований, пользуется особою известностью его лоция северо-американских берегов Тихого океана: Coast Pilot of California, Oregon and Washington. В 1889 году она была напечатана уже четвертым изданием; это огромный том в 721 страницу in 4° с 464 чертежами и картами всех прибрежных маяков и якорных стоянок. Он напечатал также: «Список звезд для наблюдения прохождений» и большой «Рабочий каталог 1278-ми звезд для определения времени и широты по соответствующим высотам».

Понятно, как поучительна и занимательна была беседа со столь многосторонне образованным человеком. Свои работы в Калифорнии Давидсон объяснял мне по великолепной рельефной карте, висящей в его кабинете. На этой карте отлично видна вся Калифорнская долина, занимающая огромную продолговатую котловину между Береговым хребтом и горами Сиерра-Невада. В середине этой долины, ближе к западному краю, находится обширный залив Сан-Франциско, единственным выходом которого в океан служат Золотые Ворота. Дно океана на этой карте сделано не в виде горизонтальной плоскости, а тоже рельефным, с показаниями различных глубин дна. Тут, между прочим, видно, что на запад от Сан-Франциско в океане существует огромная гора, к счастью, совершенно безопасная для плавания, так как вершина её далеко не достигает до уровня воды.

Около 3-х часов дня Давидсон повез меня к себе обедать и дома показывал тоже не мало интересных вещей, а после обеда угощал превосходным чаем, выписываемым им прямо из Китая. Замечу кстати, что хотя этот напиток весьма распространен в Америке, но до сих пор мне приходилось пить, вообще говоря, очень плохой чай; американцы не умеют его приготовлять, потому что безбожно кипятят на плите и подают столь крепким, что на вид его не отличить от кофе; словом, я мог пить его не иначе, как со сливками. Тут же впервые пил чистый, так сказать, русский чай.

Затем вечером Давидсон со мною и своею дочерью поехал в окрестности Сан-Франциско, чтобы показать мне наиболее достойные обозрения пункты. Прежде всего мы поехали в знаменитый сад местного богача Адольфа Сутро (Sutro). Он раскинут на берегу Тихого океана, в крайнем северо-западном углу полуострова и занимает площадь около 1000 акров. Сад разбит вокруг собственной виллы Сутро, но предоставляется в общее пользование гуляющих. Мы вышли из коляски и пошли гулять пешком. На каждом шагу я поражался чудесными видами природы и всевозможными затейливыми постройками, вроде беседок, искусственных гротов и т. п. Особенно красива большая ротонда с колоннами, построенная на высокой скале, у самого обрыва к океану. От неё спускается к берегу, где устроена купальня, длинная роскошная лестница из белого мрамора. Вид из ротонды на необозримый простор Великого океана восхитителен и не поддается описанию! В саду поставлено множество довольно изящных, совершенно белых статуй, которые я принял с первого раза за мраморные. Однако, они были гипсовые, и Давидсон, заметив мое удивление, сказал, что только в Сан-Франциско можно держать гипсовые статуи на открытом воздухе, потому что тут в течение всего лета вовсе не бывает дождей. На зиму же эти статуи, конечно, убираются. Я обратил еще внимание на высокую ограду вокруг сада: она составлена из трехсаженных узеньких планок, поставленных вертикально с промежутками, так что ограда не мешает видеть и всё окружающее. Планки деревянные и окрашены белою масляною краской. Давидсон объяснил, что здесь бывают иногда столь сильные ветры, что не только гулянье в саду было бы невозможно, но и все деревья, искусственно тут посаженные, были бы снесены в океан. Ограда же, несмотря на свою легкость и прозрачность, вполне предохраняет сад от разрушения, потону что ветер будто бы разбивается решеткою, и буйный снаружи ураган превращается, внутри ограды, в обыкновенный и совершенно безопасный ветер.

Из парка Сутро мы поехали на батарею, построенную у пролива Золотые Ворота; здесь Давидсон хотел показать мне американских солдат, которых я, действительно, не видал еще, несмотря на то, что проехал уже всю страну от океана до океана. Батарея занимает довольно обширное пространство, внутри которого имеется правильная широкая улица: по одну сторону этой улицы стоит ряд одноэтажных деревянных казарм да солдат, а по другую — несколько красивеньких, тоже деревянных домиков для офицеров. Тут же разбит довольно приличный садик. Солдаты-артиллеристы одеты весьма чисто в синенькие курточки и синенькие же брюки навыпуск. На головах — синие кепи французского покроя. Большинство солдат еще совсем молодые люди. По словам Давидсона, в американскую вольнонаемную армию — в солдаты — поступают многие недоучившиеся недоросли, не имеющие притом ни денег, ни талантов. Накопив в течение службы несколько сот долларов, они открывают затем где-нибудь лавочку или поступают на места, где требуется денежный залог.

На обратном пути в город Давидсон нарочно повез меня через так называемый «Китайский квартал». Внутрь зданий и лавок мы не заходили; там, по-видимому, должно быть очень грязно, да и на улицах не очень чисто. Но в общем этот квартал поражает своею оригинальностью. Перед каждой лавкой висят огромные стеклянные или просто бумажные фонари, расписанные причудливыми фигурами и орнаментами. Все вывески — исключительно китайские; это тем более странно, что вообще в Америке я не видал до сих пор других вывесок, кроме английских; даже во французских и немецких магазинах вывески пишутся только по-английски, а здесь на китайских вывесках нет даже английского перевода. По улицам снуют взад и вперед малорослые и грязно одетые китайцы. По словам Давидсона, прогулки по китайскому кварталу не совсем безопасны, особенно для приезжих; лучше ограничиться только проездом по кварталу в экипаже.

На следующий день Давидсон показал мне свою собственную маленькую обсерваторию, расположенную невдалеке от его дома и на участке, занятом геодезическою обсерваторией Управления Съемки. Тут у него имеется небольшой, но замечательных оптических качеств рефрактор с объективом Кларка в 6,4 дюйма в отверстии. Монтировка трубы, вышедшая из мастерской Фаутса (Fauth), была изготовлена ко всемирной выставке в Филадельфии в 1876 году и получила там золотую медаль. В обсерватории, принадлежащей собственно Управлению Съемки, тоже имеется несколько хороших астрономических, геодезических и магнитных приборов. Метеорологические наблюдения производятся здесь с большою точностью сторожем обсерватории, весьма бодрым старичком, буквально благоговевшим перед Давидсоном.

Вообще время, проведенное мною в Сан-Франциско в обществе почтенного Давидсона, я могу смело назвать одним из приятнейших и поучительнейших в течение моего путешествия. Таких людей, как Давидсон, не много на земле, и тем прискорбнее, что ныне он, против своего желания, уволен от службы на съемке, но зато приглашен уже профессором географии в Коммерческую академию.

Быть может, описание города вышло у меня слишком кратким, но, во-первых, Сан-Франциско не представляет ничего особенного, и полное устройство его еще впереди, а во-вторых, у меня не было и времени для более подробного осмотра.

XXXII. Сан-Хосе́ и Санта-Крус

Из Сан-Франциско я поехал почти пряно на юг, в городок Сан-Хосе́ (San José), который избрал центральным пунктом для посещения наиболее замечательных мест тихоокеанского побережья; этот городок представляет, между прочим, и ближайшую железнодорожную станцию для поездки на знаменитую обсерваторию Лика. Несмотря на весьма недавний наплыв населения в Калифорнию, тут построена уже довольно густая сеть железных дорог, так что из Сан-Франциско в Сан-Хосе́ я мог выбирать между тремя железнодорожными путями. Я поехал по Южной тихоокеанской дороге (Southern Pacific), известной более под названием «Дороги Заходящего Солнца» (Sunset Route). Она тянется от Портлэнда на севере до Лос-Анхелес на юге тихоокеанского побережья Соединенных Штатов, далее пересекает хребты Кордельеров и оканчивается в Эль Пасо, на границе Мехики. В Калифорнии главная линия имеет множество боковых веток и, вообще, представляет наибольшую железную дорогу на крайнем западе материка Америки. На всех вагонах этой дороги нарисовано заходящее Солнце, на половину погруженное в воды океана и бросающее последние лучи на твердую землю.

По железнодорожной ветви, соединяющей Сан-Франциско с Сан-Хосе́, ездят летом преимущественно дачники, потому что зажиточные граждане Сан-Франциско выбираются на лето в различные места роскошной долины Санта-Клары. Я попал на один из таких дачных поездов, битком наполненный пассажирами.

Тут я подивился оригинальному способу контроля пассажиров кондуктором. Тотчас по выходе Поезда кондуктор отобрал билеты решительно у всех пассажиров и взамен билетов засунул за ленты шляп цветные лоскутки толстого картона, причём для каждой станции у него принят определенный цвет. Но так как разных цветов оказалось меньше, чем разных промежуточных станций, то некоторые лоскутки были снабжены еще одной или двумя дырочками. Эти лоскутки служат, очевидно, довольно продолжительное время. После такого обмена все пассажиры оказались, так сказать, с ясными вывесками на шляпах и более уже не тревожились кондуктором. Этот последний перед каждою остановкою поезда быстро проходил все вагоны и только выдергивал лоскутки определенного цвета. Выдергивание служило безмолвным напоминанием, что на первой остановке пассажир должен выходить из вагона. Проходя по вагону следующий раз, кондуктор спрашивал билеты лишь у пассажиров, не имевших лоскутков, т. е. у вошедших на промежуточной станции; их, понятно, он клеймил таким же образом. Я невольно подумал, что стал бы делать кондуктор, если бы явился такой пассажир, на шляпе которого не оказалось бы ленты, удобной для засовывания лоскутка картона? Однако, таких не было: даже простые рабочие имели на своих грубых соломенных шляпах хоть веревочку. Очевидно, пассажиры уже привыкли к здешним порядкам, отличающимся простотою и удобством.

Мы ехали по весьма живописной, гористой местности, вдоль так называемого Берегового хребта (Coast Range). Справа виден был Тихий океан, а слева — скалы, по большей части густо поросшие лесом. Если на скалах были свободные, голые места, то они были заняты гигантскими объявлениями, намалеванными, вероятно, масляною краской. Буквы должны иметь огромные размеры, потому что некоторые объявления виднелись версты за две от полотна дороги, и всё же легко читались, а главное — бросались в глаза. Дачные мужья, едущие в Сан-Франциско, читают эти объявления и делают по ним соображения о покупках в городе.

Через полчаса пути дорога сворачивает от берега, переваливает Береговой хребет и направляется вдоль долины между этим хребтом и предгорьями Сиерра-Невады; хотя океана не было уже видно, но местность стала еще более живописною, и везде виднелись красивые виллы, буквально утопающие в роскошной, тропической растительности. Через другие полчаса я вышел уже на воксал Сан-Хосе́, городка, славящегося как летнее и даже зимнее местожительство многих калифорнских богачей.

Сан-Хосе́ небольшой, но весьма чистенький городок с широкими прямыми улицами и роскошною зеленью повсюду. Здесь растут уже пальмы и другие тропические растения. Уверяют, что тут никогда не бывает морозов, хотя лето не слишком жаркое. Одна беда — летом почти не бывает дождей, но во всех садах устроены остроумные приспособления для поливки цветов и газона. Поливка производится из городского водопровода при помощи резиновой кишки, конец которой не держится в руках, а вставлен в особую вертушку с трубками, загнутыми в одну сторону (сегнерово колесо). Вода разбрасывается вращающимися трубками на весьма значительное расстояние. Такой прибор не требует за собой присмотра; когда известное пространство, около 10-ти саженей в диаметре, полито, кто-нибудь из гуляющих в саду, например, сам хозяин, переставляет вертушку на другое место.

Весь город обильно освещен электричеством; кроме мелких фонарей, на главном центральном перекрестке улиц установлена огромная вышка весьма легкой и изящной постройки, около 20-ти саженей высоты, на вершине которой имеется целая система фонарей. Эта вышка видна с больших расстояний и служила мне как днем, так и ночью отличным путеводителем: она построена подле той гостиницы, где я жил, или, вернее, только ночевал, и откуда бы я ни возвращался, всегда находил дорогу.

Улицы представляют по большей части красивые бульвары, обсаженные преимущественно пальмами и кипарисами; мостовые исключительно асфальтовые, и ох жары днем они настолько мягки, что подаются под тяжестью ног при ходьбе; вероятно, они должны портиться от езды, но тут езды очень мало. По всем почти улицам проложены электрические железные дороги. Ночью атмосфера насыщается благоуханием цветов, а тишина воздуха поразительная. Вообще богатство растительности и роскошный тропический климат сделали Сан-Хосе́ и другие городки в Калифорнии, как-то: Монтре, Санта-Круз, Санта-Барбара, Лос-Анхелес, Сан-Диего и пр. излюбленными пунктами для поездок жителей восточных штатов, и вот почему тут везде выстроено множество обширных и роскошных гостиниц, в которых, живя по общепринятому здесь американскому плану, не чувствуешь ни малейшего стеснения.

В Калифорнии я был поражен обилием золотой монеты. Тогда как до сих пор я видел почти исключительно серебро и бумажные деньги, здесь на крупные бумажки мне ни разу не пришлось получать сдачу мелкими бумажками, а всё золотом. Кроме того, в Калифорнии существует особый счет денег: хотя деньги те же, что и в остальных штатах, т. е. доллары и центы, но счет ведется на «бицы» — монетную единицу, сохранившуюся тут еще со времен испанского владычества. Одна бица равна 12¹/₂ центам. Монеты такой ценности вовсе и не существует, однако никто не говорит, например, что вещь стоит один доллар, а непременно — восемь биц.

В Сан-Хосе́ имеется университет, носящий громкое название «The University of the Pacific». Он расположен довольно далеко от центра города, по дороге в Санта-Клару, но туда идет электрическая железная дорога, и сообщение весьма удобное и дешевое. В огромном и тенистом парке разбросано несколько деревянных домов, из которых некоторые громадны. Долго я бродил по университетскому парку, пока увидал живого человека; это был какой-то сторож. По его словам, теперь летние вакации, и здесь нет ни профессоров, ни студентов. Я просил показать мне хоть что-нибудь. Сторож с охотою вызвался удовлетворить мое желание и тотчас пошел за ключами. Университетские постройки не представляют ничего особенного, но, проходя по залам главного здания, я насчитал 24 рояля; оказывается, что в число преподаваемых здесь предметов входит и музыка, а в университете имеются не только студенты, но и студентки. Показывая некоторые аудитории, сторож пояснил мне, что на лекциях и те и другие присутствуют вместе, но для жительства в колледжах имеются для студенток отдельные помещения, и так как университет находится в ведении какой-то строгой религиозной секты, то здесь наблюдается, чтобы после 9 часов вечера студенты были тщательно разобщены от студенток. Всего здесь насчитывается теперь до 400 слушателей обоего пола.

Все университетские здания выстроены исключительно из дерева и некоторые весьма затейливой архитектуры. Между прочим имеется и маленькая обсерватория с 6-тидюймовым рефрактором.

В этой обсерватории сторож обратил мое вникание на телефон, помощью которого получаются сигналы из Ликовской обсерватория. Сняв телефон с гвоздика и приложив его к уху, я действительно услыхал удары нормальных часов, через каждые 2 секунды. Но как же производится сравнение часов? Эти удары, каждую четную секунду, ведь недостаточны. Оказывается, что нормальные часы Ликовской обсерватории устроены особо, со специальною целью давать эти «часовые сигналы» (Clock signals). Именно, 58-ая секунда каждой минуты опускается, а перед минутами 0, 5, 10, 15… 55 опускаются еще удары 52, 54 и 56 секунд. Таким образом, надо лишь внимательно слушать удары часов в телефон. После четырехсекундного промежутка первый удар будет означать начало какой-нибудь минуты, а после десятисекундного промежутка первый удар означает начало минуты, порядок которой есть кратное пяти. Помощью этого телефона нельзя, разумеется, узнать прямо время, но, имея сколько-нибудь порядочные часы, держащие ход хотя до 1–2 минут в сутки, легко произвести самое точное сравнение своих часов с нормальными на обсерватории. Далее я узнал, что те же нормальные часы соединены и с центральною телефонною станцией в Сан-Хосе́, так что всякий, имеющий у себя в квартире телефон, может просить соединения с обсерваторией и во всякое время поверить свои часы совершенно так, как и здесь. Меня поразило не столько это остроумное устройство, сколько то, что я узнал его от простого университетского сторожа. Вообще, «Пасификский университет» произвел на меня самое приятное впечатление.

Заговорив о часах и времени, не могу не упомянуть о том, как просто и удобно Соединенные Штаты разрешили у себя важный вопрос о местных временах. Благодаря быстрому и колоссальному развитию железнодорожной сети и растянутости территории по долготе, этот вопрос сделался тут настоятельным. Взамен множества местных времен, на всём пространстве Штатов, с 1883 года, установлено только пять нормальных времен, различающихся между собою ровно на 1 час, именно:

На практике такое разделение оказалось столь удобным, что оно употребляется ныне всем населением. Все штаты, смотря по их географическому положению, приняли одно из этих времен, причём в наибольшей части территории принято центральное время. При переездах из одного штата в другой, с другим временем, можно, в сущности, и не переставлять часов, так как всегда легко помнить разность времен, выражающуюся только целыми часами.

Выше я упомянул, что городок Сан-Хосе́ был избран мною центральным пунктом для поездок в окрестности. Первую поездку я совершил, конечно, в Ликовскую обсерваторию, но описанию её необходимо посвятить отдельную главу; теперь же опишу сперва хотя и наиболее дальнюю, но зато менее замечательную поездку в городок Санта-Крус, лежащий на берегу Тихого океана. Это одно из лучших на всём побережье «дачных мест» (summer resorts) для богатых жителей Сан-Франциско, с купаньями в океане; притом же мне очень расхвалили самую дорогу туда: она пересекает наиболее живописную часть Берегового хребта и построена с узкою колеею (narrow gauge), хотя всё же стоила огромных усилий и издержек.

Сперва дорога идет по роскошной долине Санта-Клары, но после станции Лос Гатос начинается крутой и весьма живописный подъем. Любопытно было наблюдать, как маленькие, хорошенькие вагончики нашего поезда пробегали по извилинам узкого ущелья: вблизи мощных и величественных скал поезд узкоколейной дороги представлялся каким-то игрушечным. Где только была земля, а не голый камень — везде она покрыта густою и обильною растительностью; о её силе можно было судить уже по тому, что, несмотря на недавнее существование дороги, все откосы, сделанные при постройке, успели зарасти деревьями, и поезд весьма часто шел как бы внутри сплошного зеленого туннеля. Но временами через прогалины можно было любоваться дикими вершинами окрестных гор, тоже поросших, но уже вековыми деревьями. По большей части это были огромные хвойные деревья секвойи (sequoia gigantea — особая порода кедра). Соседи по вагону уверяли, что впереди я увижу еще более колоссальные экземпляры этих деревьев. Они тут нисколько не ценятся, и в горах встречается много этих растительных гигантов, сваленных бурями; попадаются даже места, выжженные и обращенные в пашни. Достаточно сказать, что не только большинство домов в Сан-Хосе и Санта-Крусе построено из этого благородного дерева с красивою красною древесиною, но оно служит даже топливом для паровозов.

Затем начались туннели, непрерывно один за другим. О длине их можно судить по тому, что один из них (между станциями Wrights и Highland) мы проезжали ровно 5 минут, так что длина его не меньше 3-х верст. Вообще, это одна из замечательнейших в мире горных железных дорог. Перевал пути у станции Хайлэнд лежит на высоте 910 футов над уровнем океана Тут уже горы покрыты одними елями, густо обвитыми разнообразными и причудливыми вьющимися растениями. При созерцании этих мест, начинающихся непосредственно в обе стороны от окон вагонов, я невольно припомнил картинные рассказы Гумбольдта о других путешественников о девственных лесах Америки. Но я был особенно поражен на станции «Big trees», т. е. «Большие деревья»: станционная платформа стоит среди вертикальных исполинов, имеющих в диаметре до пяти саженей, а в высоту до 50-ти. Несмотря на жаркий день, тут была приятная прохлада и почти полумрак, так как лучи высоко стоящего Солнца не могут пробиться через густую хвою этих гигантов. Немудрено, что эти деревья причислены американцами к чудесам Нового Света. В одном дереве, в его природном дупле, устроен маленький ресторан, т. е. поставлено несколько столиков и стульев. Несмотря на такое огромное дупло, окружающей и сохранившейся древесины еще совершенно достаточно для поддержания жизни дерева, так как оно в полной зелени. Возраст этих деревьев оценивают не менее, как в две и даже три тысячи лет! Около станции «Big trees» построено несколько хорошеньких дач, и сюда переселяются на лето многие любители природы, предпочитающие горы и леса побережью. Тут великое раздолье для самых любопытных прогулок и для охоты, потому что население в горах весьма редкое. К тому же здесь никогда не может быть ветра, бушующего на побережье зачастую.