За океан. Путевые записки: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В самом центре, на вершине внутренней пирамиды укреплен при помощи четырех оттяжных проволок высокий шест, играющий роль визирного цилиндра. Средняя его часть выкрашена белою, а верх и низ — черною краскою. Таким образом, куда бы ни проектировался этот шест, на светлый ли фон ясного неба, или на темную землю — всегда таили другая его часть будет отчетливо видима в зрительную трубу. На сигнале вовсе не имеется крыши. Перед наблюдениями визирный шест снимается и вместо него устанавливается угломерный инструмент. Для предохранения же инструмента от солнца и дождя на платформу устанавливается круглая с коническою крышею палатка. Вершина палатки прикрепляется к особым стойкам, которые временно укрепляются по четырем углам платформы. Основание конической крыши палатки подвязывается к круглому складному деревянному обручу, и к этому же обручу прикрепляются полотнища стенок палатки, особыми застежками. Высота обруча над платформою рассчитана так, что если опустить немного полы палатки, то инструменту открывается свободный кругозор по горизонту, во все стороны. На ночь и на случай непогоды обруч опускается при помощи веревки, привязанной к вершине крыши и пропущенной через блок, висящий на подпорках, до пола платформы, и коническая, весьма крутая крыша палатки совершенно предохраняет инструмент от дождя. Замечу, что в виду тяжести инструмента, он, будучи раз вынут из ящика, остается на месте до самого окончания наблюдений на данном сигнале.

Не стану описывать самый инструмент и методы наблюдений горизонтальных и вертикальных углов; это может быть занимательным только для специалистов. Воздух так чист и прозрачен, что наблюдения идут без всяких перерывов и доставляют наблюдателям самое высокое, истинное наслаждение. Меня поразила тут замечательная дисциплина, поддерживаемая, конечно, научным авторитетом главного наблюдателя г. Гранджера. Его помощники и рабочий, всегда находящийся на платформе во время наблюдений, исполняли все его приказания чрезвычайно точно и без всяких рассуждений или возражений. Это поразительно особенно потому, что ни помощники, ни рабочие не состоят на постоянной службе, а нанимаются лишь на летнее рабочее время.

В промежутках между наблюдениями и по вечерам я много беседовал с Гранджером о его теперешних и прежних работах, и он посвящал меня во все тонкости американских способов. Помимо этого, он показывал в своей палатке множество любопытных вещей, из которых некоторые были его собственного изобретения. Так, например, он показал превосходную двухстволку, представляющую оригинальную особенность: оба курка действуют при помощи только одного спуска; выстрел же из правого или левого ствола происходит от нажатия или ненажатия особой кнопки у шейки приклада большим пальцем правой руки. По словам изобретателя, это приспособление имеет двоякую выгоду: перенос пальца с одного спуска на другой в обыкновенной двухстволке требует некоторого времени, тогда как здесь такого переноса делать не нужно, и оба последовательные выстрела могут быть произведены скорее; кроме того, точка приложения силы пальца, действующего на спуск, находится здесь неизменно в одном расстоянии от плеча, так что стрельба из такого ружья производится метче. Не могу также не упомянуть о мелком желтоватом порошке, приготовляемом из каких-то калифорнийских цветов и назначенном для истребления всяких зловредных насекомых; это весьма необходимо при кочевой жизни Помощники г. Гранджера проводили свободные часы между наблюдениями по большей части в разных забавах. Порой они занимались музыкою, причём один играл на бандуре, а другой на мандолине. Но бандурист держал, кроме того, во рту маленькую губную гармонику, так что составлялось целое трио. Исполнение было самое печальное, да и выбор пьес неважный, вроде известной шансонетки «тарарабумдере», которая набила мне оскомину еще во время океанического переезда. Однако я, конечно, расхваливал исполнение юных музыкантов. Они много забавлялись также маленьким сурком, пойманным где-то раньше и возимым в клетке всё лето. Я выразил как-то раз свое удивление Гранджеру, что его помощники занимаются в свободное от наблюдений время пустыми развлечениями, а не теорией геодезии, но тот только махнул рукою и пояснил, что на отпускаемые Управлением Съемки 25 долларов в месяц нельзя найти людей, преданных науке. Оба помощника учатся зимою в колледже в Топеке (главный город штата Канзас) и, договариваясь на летние геодезические работы, желали отдохнуть от научных занятий. Вообще, сколько я мог заметить, здесь, в Америке, физический труд ценится выше умственного; содержание учителей и мелких чиновников почти не отличается от денежного вознаграждения простых поденщиков, а порой бывает и ниже. Сам производитель геодезических работ, Гранджер, состоящий при Управлении Съемки около 20 лет, получает 2000 долларов в год и в будущем не может даже рассчитывать на пенсию из Государственного Казначейства; таковою в Соединенных Штатах пользуются только служившие в войсках и в полиции. Все прочие чиновники должны заботиться о своей старости сами, страхуя свою жизнь. Страхование тут очень развито и обходится сравнительного недорого.

Метеорологические условия для наблюдений чрезвычайно благоприятны. Днем погода стояла обыкновенно жаркая и ясная, ночью же по большей части скоплялись тучи и разражались грозою. Особенно памятна для меня первая же ночь моего пребывания в лагере. Перемена погоды произошла в течение ужина. Когда мы шли на ферму, было еще совершенно ясно, и небо предвещало такую же ясную и тихую ночь; когда же мы спустя полчаса возвращались обратно в лагерь, картина резко изменилась: всё небо было покрыто густыми и весьма низко несущимися тучами; ветер из слабого и приятного зефира успел обратиться чуть не в ураган, и я понял необходимость прочного укрепления палаток. Вдали блеснула молния; через несколько минут молния начала появляться всё чаще и чаще, и вскоре весь небосклон на западной стороне стал светиться непрерывно яркими и сильными искрами. Я припомнил грозу, свидетелем которой был в Принстоне, но там она была гораздо слабее, и притом зрелище не представлялось в полном блеске, так как горизонт закрывался во многих местах окружающими горами и деревьями сада. Здесь же я был в совершенно открытой прерии, и каждая молния представлялась в полной красоте. Еще через полчаса беспрерывные молнии начали сопровождаться сперва глухими, а потом более ясными раскатами грома. Вдруг из тучи выделился огненный шар и медленно пронесся мимо нашего лагеря. Сперва я подумал, не болид ли это, но шар двигался слишком медленно и слишком близко к земной поверхности: это была «шаровая молния», явление весьма редкое, упоминаемое, между прочим, в трактате Араго «Гром и молния». Наконец начался и дождь, сперва небольшой, но вскоре перешедший в тропический ливень. До сих пор я с Гранджером любовался грозою, стоя перед нашими палатками, но теперь мы скрылись внутрь, и тут я вновь восхищался прочностью и практичностью устройства палаток; особенно важно, что обе холщовые крыши не соприкасаются друг с другом, а отделены промежутком в несколько дюймов. Вода, проникшая через наружный холст, текла по внутренней его поверхности и не попадала на вторую крышу. Словом, мы были в полной безопасности, и свечи в палатке горели довольно спокойно. Замечу, что яркость и непрерывность молний были таковы, что, затушив свечи, можно было свободно читать в самой палатке.

Гроза продолжалась около двух часов. В 10 часов вечера дождь прекратился, и я вышел из палатки любоваться чудным зрелищем: на востоке поднялась совершенно красная луна, а по небу носились еще обрывки туч, черных, как чернила. Ветер стих, и в воздухе чувствовалась приятная прохлада, хотя на самом деле термометр Фаренгейта показывал 77° (20° по Реомюру). Гранджер утомленный хлопотами по устройству лагеря, лег спать, а я долго еще бродил по прерии и вдыхал чудный теплый и влажный воздух. Тишина кругом была поразительная; не слышно было даже лая собак, многочисленных на каждой ферме.

Накануне моего отъезда из лагеря фермер Аллен просил меня остаться после ужина у него. Отказываться было неловко, и пришлось присутствовать на импровизованном рауте. Вскоре собрались все рабочие и семья фермера. Покончив свои дневные занятия, все вымылись и переоделись в праздничные, легкие летние костюмы. Мы сидели в гостиной, небольшой, но изящно убранной комнате, которой я еще ни разу не видал раньше. Тут был ковер во весь пол, этажерка с книгами и даже пианино, чего я уж никак не предполагал видеть у бедного фермера в дальнем Канзасе. По словам Гранджера, побывавшего на своем веку у многих фермеров, музыкальные инструменты вообще здесь везде довольно распространены, и можно найти иногда даже и большие рояли. Для их настройки приезжают странствующие настройщики, преимущественно слепые. Тут никто не любить сидеть без дела, и слепые нашли для себя удобным и выгодным избирать две профессии: настройщиков и массажистов.

Так как разговор не мог быть оживленным — присутствующие, по-видимому, желали не столько говорить, сколько слушать, — то я просил дочь фермера, молодую девушку лет 16-ти, поиграть и выказать свое музыкальное образование. Тут нашлись и ноты в весьма изношенном виде, свидетельствовавшем о долговременном и усердном употребления. Девушка играла довольно опрятно в смысле техники, но без всякого выражения, что, впрочем, и не удивительно: ей никогда не приходилось слышать порядочной музыки, а ее учитель, виденный мною в Русселе, занимается не столько музыкою, сколько репортерством в местной газетке. Вечер закончился около 11 часов ночи, и я, признаться, удивился, что за всё время хозяева не предложили гостям никакого угощения, даже чаю. Но здесь таков уже обычай: после ужина — около 6-ти часов вечера — никакой пищи не принимается, дабы не обременять желудка на ночь.

После четырехдневного пребывания в лагере, я, несмотря на просьбы пожить подольше, должен был наконец покинуть этот тихий, уединенный уголок. Короткое знакомство с Гранджером и его милыми помощниками останется мне навсегда памятным. Здесь я встретил самый радушный, родственный прием и желание не только познакомить меня с производимыми геодезическими работами, но также обставить мое пребывание наибольшими удобствами.

XXVIII. Маниту

Продолжая путешествие на запад, я имел в виду до Сан-Франциско сделать еще остановки в двух местах: в Маниту, у подножия знаменитой вершины Скалистых гор Пайкс-Пика, близ Сада богов (The Garden of the Gods) — чуда Нового Света, и в городе Большого Соленого озера. Однако, выехав из Русселя по железной дороге Union Pacific, я принужден был пересаживаться в городе Денвере на другую дорогу — Denver and Rio Grande Railroad и, согласно расписанию поездов, провести в этом городе несколько часов.

Денвер, главный город штата Колорадо, вырос среди дикой местности только в последнее время; еще в 1858 году, когда образовался новый штат в предгорьях Скалистых гор, которыми замыкаются прерии центральных штатов, Денвер был ничтожным поселком среди окружающих степей, слабо населенных кочующими индейцами. Но после открытия здесь огромных рудных богатств, город стал быстро увеличиваться и теперь имеет около 130 000 жителей. В Денвере существует высшая горная школа, одна из лучших в Америке, куда я имел даже рекомендацию, но, не желая терять времени, я отказался от посещения школы и ограничился прогулкою по городу.

Прямо от воксала железной дороги идет красивая широкая улица с высокими новыми домами по сторонам, с рельсами и проволоками электрической городской дороги по середине. На одном из перекрестков мне повстречался какой-то господин и вежливо спросил, не знаю ли я, где тут зоологический сад. Я был крайне удивлен таким вопросом, так как, сколько я знал, в этих «новых» местах не могло быть учреждений вроде музеев, зоологического сада и т. п.; тут занимаются еще не наукою и не развлечениями, а исключительно наживою, или, как выражаются американцы, деланием денег. Во всяком случае, упомянутым вопросом незнакомец выдал себя за иностранца или приезжего, и потому, сообщив, что и я иностранец, только-что прибывший в Денвер, я охотно согласился на его предложение погулять по городу вместе.

Когда мы прошли несколько кварталов, обмениваясь впечатлениями, незнакомец спросил, не пожелаю ли я зайти в «Ваг», как тут называют прилично устроенные кабаки, и распить с ним бутылку вина. Не подозревая ничего дурного, я зашел с ним в первое попавшееся такое заведение и удивился только тому, что мы не остановились и не сели в первой общей комнате в нижнем этаже, у самого входа с улицы, а незнакомец повел меня по внутренней лестнице наверх. Тут мы вошли в обширную залу, где глазам моим представилось совершенно неожиданное зрелище: несмотря на ранний час утра, зала была полна какими-то господами, сидевшими за отдельными столиками и игравшими в карты, причём столики были завалены пачками и грудами денег и заставлены бутылками и стаканами. По-видимому, никто не был знаком с моим спутником, по крайней мере, он ни с кем не кланялся, и мы, пройдя мимо многих столиков, нашли наконец свободный и, подсев к нему, потребовали бутылку вина.

Сперва мы мирно сидели и болтали о разных странностях американцев, но вскоре мой собеседник, как будто начал прислушиваться и присматриваться к сидящим подле нас, за другим столиком, игрокам и, обменявшись с ними несколькими словами, положил к ним на столик серебряный доллар. Мне же он сказал, что, истратившись в дороге, желает попробовать свое счастье. Любезная фортуна не замедлила ему улыбнуться: минуты через две играющие объявили, что он выиграл 10 долларов. Положив 5 дол. в карман, незнакомец передал другие пять обратно играющим и просил продолжать. Еще минуты через две он получил уже 50 дол. и, продолжая так дальше, в короткое время загребал уже кучи золота и бумажек. Видя мое удивление, незнакомец предложил и мне попробовать счастья я положить к соседям хоть один доллар. Но тут я понял, с кем имею дело, встал, отдал прислуживавшему нам человеку плату за вино и, не простившись с незнакомцем, поспешно ушел из залы и направился к воксалу. Вскоре подошло время отхода поезда, и я покинул Денвер, единственное место в Соединенных Штатах, где, кажется, нашелся господин, пожелавший воспользоваться доверием иностранца.

Путь от Денвера до Ключей Колорадо (Colorado springs) пролегает прямо с севера на юг по довольно живописной холмистой местности, причём на восток холмы постепенно сглаживаются и переходят в необозримые прерии, а на запад, наоборот, всё повышаются и ограничиваются на горизонте хребтом Скалистых гор, в котором кое-где виднеются даже снеговые вершины. Соседом моим в вагоне оказался очень милый господин, рассказавший мне не мало интересных подробностей об этих местах и особенно о Маниту, куда я теперь ехал.

Маниту представляет собою местечко у подножья Скалистых гор, играющее ныне роль модного пункта для съезда ищущих исцеления минеральными водами. Как и в Европе, здесь собираются летом приезжие не только больные, но и здоровые. К тому же, кроме целебных источников, тут много других физических чудес, и многие являются сюда с семействами на всё лето, как на дачу. Возвышенное местоположение среди гор сделало климат Маниту одним из благодатнейших, и летом тут не бывает сильных жаров.

Совсем не то было меньше ста лет назад. Эти дикие места были почти не обитаемы даже индейцами. Зимою, конечно, всё засыпалось снегом, но и летом к ключам Маниту индейцы являлись только на поклонение своему Великому Духу. Целебное свойство ключей было, однако, известно, и самое название дано именно потому, что ключи почитались временным местом пребывания индейского Великого Духа — Маниту.

Только в 1806 году известный исследователь прерий, майор американской армии Пайк (Zebulon Pike), пробираясь всё далее и далее на запад, увидал наконец на горизонте белое пятно, которое он принял за облачко. Кругом была еще волнистая прерия, и Пайк никак не думал, что он видит снеговую вершину пика, названного впоследствии его именем. По приблизительной оценке майор находился в 200 верстах от горы, и самая возможность видеть столь отдаленную вершину объясняется необычайной прозрачностью воздуха прерий. Когда неизменное положение облачка не оставляло сомнения в том, что это должна быть снеговая вершина, отважный Пайк с несколькими солдатами решился дойти до горы и, если можно, подняться на её вершину. Он ехал верхом целых шесть дней, но снеговая шапка казалась еще всё так же далеко. Только на десятый день начались обрывы и дикие ущелья, по которым верховая езда сделалась невозможною. Дальнейший путь исследователи продолжали пешком. Несколько дней они с неимоверными усилиями карабкались по скалам, но, истощив жизненные припасы, не достигли вершины и принуждены были вернуться обратно и только сообщить о своем открытии. Что сказал бы Пайк ныне, когда до Маниту можно ехать в великолепных пульмановских вагонах, а далее до самой вершины Пайкс-Пика устроена зубчатая железная дорога!

Необходимо, впрочем, заметить, что целебные ключи Маниту были известны и белым гораздо раньше, но к ним подходили не с востока, а с юга. Ещё в XVII веке французские миссионеры проникли сюда из северных провинций Мехики, посетили и описали минеральный источник содовой воды, носящий и поныне французское название «Fontaine-qui-Bouille». Но это открытие оставалось одиноким, не было сопряжено с астрономическим определением места и не нанесено на карту.

Затем в 1842 году знаменитый американский инженер и геодезист Фримонт (Fremont), которому правительство Соединенных Штатов поручило исследование материка к западу от р. Миссиссиппи, явился сюда с большим отрядом солдат, перешел хребет Скалистых гор, вступил в следующую за ним необозримую нагорную пустыню, открыл Большое Соленое озеро и вышел к берегам Тихого океана. Однако, Фримонт прошел мимо Пайкс-Пика и о целебных источниках у его подножья узнал лишь по слухам, от встречавшихся ему неоднократно индейцев.

Первым исследователем Маниту и его окрестностей единогласно считается отважный англичанин Рокстон (Ruxton), который проник сюда в 1847 году совершенно один, с двумя верховыми лошадьми и несколькими навьюченными мулами. Это не был географ или ученый путешественник, а просто охотник, любитель сильных ощущений. Занимаясь охотою в предгорьях Скалистых гор, Рокстон совершенно случайно забрался в роскошную и дикую долину Маниту и бродил здесь довольно долго, наслаждаясь прелестями природы и утоляя жажду шипучими водами местных ключей. В один прекрасный день он к ужасу своему неожиданно наткнулся на индейский лагерь. Правда, лагерь был пуст, но тлевшие еще огни и развешенное на кольях сушеное мясо показывали, что индейцы скоро сюда вернутся. Покинув лагерь и проходя уединенными горными тропинками, Рокстон увидал в долине группу конных индейцев, принадлежащих к одному из кровожаднейших племен Арапехос (Arapahoes). Эта встреча не предвещала ничего доброго, и отважный охотник, вернувшись к своим мулам, решился ночевать тут в последний раз и на другое же утро покинуть прелестные места, пока, как он полагал, присутствие его еще не замечено. Однако, ночью он проснулся от дыма и увидал, что небо освещено зловещим заревом. Сообразив, в чём дело, Рокстон с ужасом заметил, что лес внизу того ущелья, где он устроил свой ночлег, объят пламенем, и огромные вековые деревья с треском падают на землю. Очевидно, индейцы подсмотрели смельчака и, не предполагая, чтобы он был тут в полном одиночестве, решились истребить непрошеных гостей огнем. Не дожидаясь, пока пожар настигнет место ночлега, Рокстон немедленно оседлал своих лошадей и мулов и бросился спасаться вверх по узкой и дикой долине; однако, двигаясь довольно медленно вследствие беспрерывно встречаемых затруднений от камней и бурелома, он с ужасом убедился, что огонь скоро настигнет его. Продолжая двигаться с невероятными усилиями, он наконец увидал боковой овраг, отделяющийся с противоположной стороны долины и состоящий из обнаженных скал, где огню негде было разгуляться. Но деревья у выхода оврага в долину уже загорались. Не долго думая, он бросается туда, рассчитывая, что и мулы, привыкшие всегда следовать по пятам лошадей, повернут за ним. Однако, пробившись через полосу огня и выехав на голые скалы, Рокстон заметил, что хотя он и спасся, но мулов нет; между тем потеря мулов и всех запасов в этих диких местах, за тысячу миль от ближайших колонистов была равносильна гибели; собственное спасение только отсрочило бы неминуемую смерть; поэтому Рокстон решался вернуться назад и спасать своих мулов. Он уже приблизился к зияющим огненным языкам, объявшим ближайшие деревья долины, и готов был ринуться в самое пекло, как вдруг, к великой радости, увидал выскакивающих из пламени мулов; настигнутые огнем, они, очевидно, тоже не нашли ничего лучшего, как спасаться в сторону. Всё дальнейшее путешествие Рокстона по совершенно неприступным диким скалам и пропастям, под постоянною опасностью быть встреченным кровожадными индейцами, было рядом ужасных страданий и лишений; однако, благодаря непреклонной энергии и осталившимся нервам, ему удалось впоследствии выбраться из гор на прерии и вернуться в места, заселенные уже белыми.

На станции Ключи Колорадо я был принужден расстаться с интересным собеседником. Он поехал дальше, в Пуэбло, а я вышел из вагона и пересел на узкоколейную железную дорогу. Надо заметить, что «Ключи Колорадо» и «Маниту» соединены ныне тремя почти параллельными железнодорожными путями, из которых один ширококолейный, другой узкоколейный, а третий электрический; кроме того, имеется еще прекрасное шоссе. Расстояние между названными пунктами, лежащими на разных высотах (Ключи Колорадо 5992, а Маниту 6324 фута над уровнем океана), всего 6 миль, т. е. 9 верст, и сообщение между ними в течение лета чрезвычайно деятельное. Сотни и тысячи семейств поселяются тут или поправления здоровья или просто ради развлечения. Оба городка застроены множеством гостиниц и всяких меблированных домов; всё это в течение «сезона» переполнено жителями, как в самых фешенебельных курортах западной Европы. Сюда являются почти исключительно одни американцы. Слава целебных вод такова, что здешние железистые и содовые воды развозятся в бутылках и продаются затем в аптеках во всех городах Соединенных Штатов. Уверяют, что воды ключей Маниту имеют те же свойства, что воды Спа, но будто бы еще сильнее и потому целебнее.

На воксале в Маниту путешественников ожидало несколько довольно приличных омнибусов, или, как тут их называют, босов (boss), от разных гостиниц; за проезд в гостиницу и обратно на воксал платы не полагается, и, кроме того, везде вывешены объявления, что «вымогательство» здесь не в моде. И надо отдать справедливость американцам: в гостиницах они берут дорогую поденную плату (4 или 5 дол. в сутки), но зато постоялец избавляется уже от всяких мелочных и скучных приставаний прислуги.

Я остановился в роскошной гостинице Баркера (Barker House), утопающей среди красивого, но еще недавно разведенного сада. Тут я опять увидал негров, прислуживающих за столом. Эти негры изучили все тонкости угождения, вероятно, во времена рабовладельчества или унаследовали их от бывших рабов. Когда подойдешь к столу, то негр мгновенно и так ловко подставит стул, что самому сделать так невозможно. Затем, покрыв вам колени салфеткою, он вооружается веером и начинает помахивать им над вашей головою для устранения мух и москитов. В обеденной зале я застал большое оживление, от которого отвык в привольных прериях. Дамы были одеты в роскошные летние платья, годные для бала. Многие обсуждали, куда бы предпринять прогулки, потому что как самое Маниту, так и ближайшие окрестности изобилуют весьма замечательными пунктами, служащими целью прогулок пешком, верхом и в экипажах. Везде устроены прекрасные шоссе и пешеходные тропинки. Для детей имеются вьючные мулы, и они целыми партиями тоже странствуют по окрестностям.

Во время путешествий, особенно в Америке, знакомства завязываются быстро, и потому я тотчас присоединился к партии, собиравшейся посетить некоторые источники и ближайшие достопримечательности Маниту. Сперва мы осмотрели главные источники минеральной воды: знаменитый Fontaine-qui-Bouilie, Shoshone и Navajo. Везде устроены прекрасные каменные резервуары; доступ к источникам и пользование водою совершенно свободны и бесплатны. Первый из перечисленных источников находится в постоянном кипении от обильно выделяющейся угольной кислоты; количество газа здесь таково, что воду непосредственно разливают в бутылки для отправки на продажу в натуральном виде. В однородные воды европейских источников, после наполнения бутылок, еще искусственно нагнетают угольную кислоту.

От источников мы отправились в пещеры. После того, что я видел в Лурей и в Мамонтовой пещере, здесь ничего достойного описания я не заметил. Пещеры по большей части ничтожных размеров, но всё же довольно разнообразны и обильно разукрашены сталактитами. Прогуливаться везде очень удобно и совершенно сухо.

Между прочим и тут оказалась зала, называемая храмом, в которой находится орган — ряд сухих и крепких сталактитов, издающих, при ударе палочкою, мелодические и приятные для слуха звуки.

Во всяком случае прогулка продолжалась довольно долго, и мы вернулись в гостиницу уже после заката Солнца. Еще издали слышны были глухие звуки музыки, а вступив на порог гостиницы, я был поражен ужасною суетою. Оказывается, что каждый вечер тут устраивается настоящий бал. Огромная вала была полна танцующими под звуки довольно приличного оркестра, составленного из негров-лакеев гостиницы. Сколько я мог заметить, американки танцевали с большим искусством и грацией; американцы же, наоборот, были довольно неповоротливы и робки.

Пока молодежь танцевала, я разговорился с одним весьма приличным господином, который, узнав, что я русский, навел разговор на тему о притеснениях евреев в России и о необходимости их выселяться во что бы то ни стало. Не зная, с кем имею дело, я начал спокойно доказывать всю несправедливость нападок и объяснил, что, наоборот, евреям нигде так хорошо не живется, как именно в России, потому что только в России они сохраняют свой облик и свои привычки, во всех же прочих странах они уже давно принуждены были подделываться под общий тип жителей страны. Когда мой собеседник начал возражать и горячиться, то я тотчас заметил, что он сам еврей, и в подтверждение моих слов сказал ему, что вот, например, его я не принял первоначально за еврея, а в России узнал бы сразу. Это замечание только подлило масла в огонь. По истине достойна сожаления нация, представители которой обижаются, если произносишь её наименование. Однако, стакан холодной воды со льдом скоро успокоил моего собеседника, и мы продолжали разговор самым мирным образом.

На другой день я предпринял восхождение, или, вернее, взъезд на знаменитый Пайкс-Пик (Pike’s Peak). Как только Маниту сделалось модным местом для туристов, прогулки на эту вершину, одну из высочайших в Скалистых горах, стали обычным развлечением. Однако до 1880 года эти прогулки были сопряжены с значительными затруднениями, потому что существовала лишь дикая горная тропинка, доступная только пешеходам и верховым лошадям. В 1880 году проведена была более или менее удобная колесная дорога, стали ездить в экипажах, но американцы не хотели довольствоваться этим и решились построить железную дорогу до самой вершины. Первые серьезные изыскания были произведены в 1884 году; первоначально предполагалось провести обыкновенную железную дорогу с возможно слабым падением. Уже были произведены земляные работы на пространстве целых восьми миль, когда вдруг обнаружилось, что дорога будет опасна, так как на следующую же весну целые участки готового полотна были смыты весенними водами. Компания предпринимателей расстроилась, и работы прекратились.