За океан. Путевые записки: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Между тем помещик уже запрягал лошадей. У него оказался прекрасный парный легкий экипаж, какие я уже видал не раз к Америке. Это небольшая рессорная платформа с низенькими стенками, двумя поперечными сиденьями и сплошным навесом на тонких железных прутьях. Навес защищает от дождя и солнца, но оставляет простор для ветра и позволяет любоваться окрестностями. На случай ненастной погоды можно закрыться еще кожаными гардинками. Все четыре колеса имеют совершенно одинаковый и огромный диаметр. Дышло очень короткое, и нашильники прикреплены к поперечному бруску на его конце. Для предохранения лошадей от насекомых они покрываются легкими сетками, скроенными по фигуре головы и туловища, с прорезами для глаз; над мешочками для ушей и в некоторых других местах сетка украшена пестрыми кисточками, колеблемыми ветром, что придает лошадям очень элегантный вид. Относительно экипажа стоить еще упомянуть, что поперечные сиденья снимаются и могут быть расположены в любом месте по длине платформы, так что, смотря по числу едущих, можно поставить одно, два и даже три сиденья (для 6 человек) и всякий раз расположить их так, что центр тяжести системы займет наивыгоднейшее положение для лошадей. При экипаже имеется тормоз, нажимающий на оба задние колеса и управляемый подножкою с боку платформы.

Севши в этот щеголеватый экипаж, я покатил по прерия на север. Хотя дороги в собственном смысле этого слова и не было, но мы ехали быстро, так как местность гладкая, а почва твердая. По бокам тянулись поля пшеницы, которую начали уже кое-где жать. Некоторые поля отделены проволоками, прикрепленными к камням, добываемым невдалеке из небольшой каменоломни.

За весь путь нам попались только две фермы, скрытые в оврагах, так что они видны лишь вблизи; обе существуют всего 3 года. Вообще штат Канзас еще почти девственная страна. Хотя административно он включен в состав Штатов еще в 1861 году, но население нахлынуло сюда не более 10 лет назад. До этого времени здесь паслись стада бизонов, и кочевали индейцы. Теперь я те, и другие скрылись на запад и на юг.

Не буду описывать радушие, с которым я был встречен почтенным г. Гранджером с его помощниками, и нашего первого продолжительного свидания. Замечу только, что я попал сюда неудачно в том отношении, что на сигнале «Вальдо» наблюдения были в это время окончены, и вся геодезическая партия приготовлялась уже к перекочевке на следующий пункт, «Аллен», близ городка Русселя. Но это имело для меня и хорошую сторону: предоставив Гранджеру следить за упаковкою инструментов и лагеря, я решился вернуться в Вальдо, пожить пару дней у моего помещика, а затем явиться на ферму Аллен, когда там всё будет готово к наблюдениям.

Итак, вернувшись в Вальдо и переночевав в отведенной мне небольшой, но чистенькой комнатке, я на другое же утро отправился в окрестные поля ознакомиться с производящейся тут жатвою. Прежде всего я приехал на поле, принадлежащее моему хозяину. Здесь стояла уже большая жатвенная машина, запряженная пятью лошадьми: три в ряд и две впереди с мальчиком, сидящим верхом на одной из них. Главный же рабочий сидел на особых козлах и управлял первым рядом лошадей, регулируя при этом ход машины. Жатва производится, по-видимому, очень просто, но результаты поразительны. Двигаясь со скоростью обыкновенного шага, машина жнет сразу полосу в сажень шириною, причём выбрасывает в сторону готовые, связанные веревкою, снопы. За машиною следуют два мальчика и едва успевают складывать эти снопы в скирды.

Вся жатвенная и сноповязальная машина покоится собственно на одном массивном колесе с широким ободом, наружная поверхность которого снабжена рядом косо поставленных выступов, обеспечивающих его постоянное вращение. С внутренней же стороны имеются зубцы, захватывающие шестерню, при помощи которой передается движение всем частям механизма. По другую сторону толстой основной оси надето небольшое колесо, и так как ему приходится катиться по не сжатому еще месту, то оно весьма искусно прикрыто особым кожухом; после прохода этого колеса на поле почти не остается следов. Под осью и немного впереди её устроен собственно жнущий механизм из двух рядов остроотточенных зубцов. При движении машины, зубцы приходят в быстрое колебательное движение и подстригают стебли на подобие известных машинок для стрижки волос. Стебли падают назад, на холст, сшитый в виде бесконечной широкой ленты. Эта холщовая лента непрерывно движется, захватывая особыми деревянными планками стебли, и передает их на подставку, под которой имеется жестяной цилиндр с огромным мотком веревки. Когда стебли наполнят подставку, веревка завязывается узлом и отрезается, а готовый сноп выбрасывается в сторону. Замечу еще, что сноп при завязывании веревки сжимается особыми проволочными пальцами настолько плотно и туго, что отнюдь потом не рассыпается. Вообще это одна из любопытнейших машин, и по остроумию идеи и выполнению деталей не уступит телеграфному прибору Юза и швейной машине, изобретенным, как известно, тоже американцами.

Жатва начинается с края поля, и машиною объезжают его сперва вдоль границы, а затем непрерывной полосою в виде ломанной спирали доходят до его середины. В один рабочий день машина сжинает до 20 акров, т. е. до 7 десятин. Остановки машины случались при мне весьма редко; по большей части веревка связывающего механизма путалась в снопах, но мальчики быстро исправляли путаницу и восстановляли порядок; тем временем верховой мальчик слезал с лошади и подмазывал машину при помощи маслянки, подливая масло в небольшие отверстия над вращающимися частями механизма. Под сиденьем имеется небольшой ящичек, в котором хранятся маслянки, тряпки, ключи для гаек и разные мелкие инструменты.

Пока я любовался действием описанной жатвенной машины, мимо нас проехало несколько огромных неуклюжих телег в виде больших платформ с косыми стенками. Мой хозяин объяснил, что это подводы его соседа, который тоже едет жать на свое дальнее поле, но другим способом. На полях, отдаленных от места жительства, находят невыгодным снимать пшеницу с соломою и перевозить снопы, тем более, что солома не имеет тут никакой пены. Имеются жатвенные машины другого рода, которые срезают только одни колосья, оставляя солому на месте для удобрения на следующие годы. Об искусственном удобрении тут никто еще не думает. Вслед за виденными мною платформами ехал и юг хозяин в маленькой одноколке. Он тотчас предложил мне садиться и ехать на его поле.

Погода была дивная, солнце пекло на славу, но постоянный, хотя и не сильный ветер приносил приятную прохладу. Вид бесконечной степи, почти сплошь покрытой золотистыми волнами созревшей пшеницы, восхитителен. Рабочие, ехавшие впереди, на телегах, были почти что голые, но в широкополых соломенных шляпах. Через час мы прибыли на поле соседа.

Когда запрягли лошадей и наладили машину, я увидел отличия ее от ранее описанной. Эта машина не тянется лошадьми, как повозка, а толкается вперед шестеркою лошадей, запряженных в ряд к огромной поперечной ваге. Рабочий сидит тоже сзади, на возвышении, устроенном на ваге, и управляет лошадьми и рычагами механизма. Ножи, идя, вернее, ножницы, жнущего механизма расположены впереди и срезают одни колосья с коротенькими стебельками; смотря по высоте стеблей растущей пшеницы, можно повышать или понижать раму с ножами при помощи рычага у сиденья. Колосья целыми сотнями падают на бесконечный холст с поперечными планками и протаскиваются через род плоской, наклонно поставленной трубы, верх которой составлен таким же движущимся холстом с поперечинами. Из конца этой трубы срезанные колосья выбрасываются настоящим фонтаном прямо в ящик платформы, непрерывно следующей рядом с машиною. Таких платформ имелось целых три; когда одна наполнялась колосьями до верха, подставлялась следующая и затем третья, а наполненные отъезжали в середину поля, где колосья сваливались в огромную скирду для просушки под палящими лучами солнца. Несмотря на то, что вся скирда составлялась не из снопов, а из одних колосьев, почти без стеблей, она росла на моих глазах с поразительною быстротою. Опорожненные платформы немедленно возвращались обратно к машине и вновь наполнялись колосьями. Этой машиной убирается в один рабочий день огромное поле, десятин в 20. По словам новых моих знакомых, скирды не возятся затем на фермы, а сюда доставляется потом паровая молотилка, которая молотит и очищает зерно на месте. Обыкновенно скирды лежат в поле дней семь, за каковое время от действия солнца, несмотря на перепадающие дожди, они успевают окончательно высохнуть.

Паровая молотилка составляет собственность какого-нибудь богатого фермера, который отдает ее внаймы последовательно всем соседям и в одно лето выручает её стоимость. Вообще, обработка полей идет тут каким-то фабричным способом. Суета рабочих и стук машины исключают всякую возможность изредка отдохнуть или спеть песню. Работа всего лучше идет, конечно, на совершенно ровных полях, какие и имеются почти на всём протяжении штата Канзас, но небольшие подъемы и спуски не мешают, и как рабочие, так и лошади ловко умеют приспособляться к местным условиям.

По собранным мною сведениям, цена акра (около ¹/₃ десятины) земли в здешних местах колеблется между 5-ю и 10-ю долларами, а цена пшеницы на месте от 0.80 до 1.00 дол. за бушель, равный 100 фунтам.

Замечу еще, что ни хозяин, ни рабочие ничего не едят во время работы. Они плотно завтракают утром, выезжают на работу часов в 7 и затем прямо возвращаются домой к обеду, к 4 часам пополудни. Вечер проводят уже дома.

Я вернулся на ферму довольно поздно и за обедом застал новую личность — некоего г. Самуеля, сегодня прибывшего с востока, англичанина, недавно поселившегося в Америке. Вечером мы вместе пошли бродить, по поселку, и прежде всего я был поражен, что лавочка, которая вчера представляла лишь остов балагана, теперь уже обшита досками и производит торговлю. Хотя пол еще не настлан, но хозяин успел уже установить новую машинку для приготовления лимонада. Он тотчас предложил мне испробовать её действие. При помощи клещей с выпуклою и вогнутою полушаровыми поверхностями, сок из половины разрезанного лимона был моментально выжат и слит в стакан, туда же насыпана порция мелкого сахара. Налив воды, настругав льду и прикрыв стакан другим, опрокинутым, оба соединенные таким образом стакана торговец вставил в машинку, в которой, при помощи вращения рукоятки, они подверглись быстрому качательному движению, — и лимонад готов. Такой простой и практичной машинки мне не удалось видеть даже в Нью-Йорке и в Вашингтоне, а пришлось увидать здесь, на дальнем западе, в только что возникшем поселке. Пока мы утоляли жажду лимонадом, хозяин лавки раскупоривал товар, сейчас лишь прибывший по железной дороге, и раскладывал его на полки.

Я удивлялся находчивости и энергии лавочника; но когда мы пошли дальше, то Самуель рассказал мне чудеса о прошлых похождениях лавочника, который за свою жизнь переменил множество профессий и уже не раз превращался из нищего в богача и обратно. В конце разговора Самуель стал подсмеиваться над Канзасом, который принял «temperance», т. е. запретил вовсе продажу и употребление спиртных напитков: вина, водки и пива. Собираясь сюда (для осмотра и покупки земель), Самуель счел своим долгом захватить с собою целый ящик пива, без которого, по его словам, он не может жить. Несмотря на мои уверения, что я не пью пива, Самуель начал усиленно предлагать распить вместе хоть бутылочку. Нечего делать, пришлось идти к нему в комнату, которая была рядом с моею; тут, заперев дверь на ключ, он вытащил свой запас из-под кровати. На беду в его комнате оказался лишь один стакан при умывальнике; я вызвался принести другой из моей комнаты, но Самуель ни за что не решался отпереть дверь, уверяя, что частое щелканье замка и отсутствие стакана в моей комнате (кто обратит на это внимание?) может возбудить подозрение. Он налил мне стакан, а сам стал пить прямо из горлышка, причём всё поглядывал в окно, как бы не вздумал кто сюда подсмотреть. Чтоб его успокоить, я предложил опустить штору, но Самуель нашел это опасным, так как спущенная днем штора может тоже возбудить подозрения! Я хохотал над всеми этими опасениями и даже не могу представить, что было бы, если бы нас увидали за пивом, но Самуель уверял, что за нарушение «temperance» грозит штраф. Пока я сидел с одним стаканом, Самуель успел выпить несколько бутылок, всё прямо из горлышка, после чего тщательно уложил пустые бутылки в свой чемодан, вымыл стакан и вообще скрыл все следы нарушения «temperance». Вся эта смешная комедия убедила меня, однако, в том, что тут действительно не терпят пьянства, и вот, вероятно, почему Канзас и другие штаты, принявшие принцип воздержания, процветают.

Предоставив Самуеля объятиям Морфея, я отправился на мельницу, хозяин которой предложил зайти к нему еще вчера. Я пришел одновременно с дамою, приехавшею на подводе, под зонтиком, и привезшею несколько мешков пшеницы. Перед мельницей установлена платформа десятичных весов. Взвесив сперва всю телегу с мешками и дамою, а потом без мешков, мельник быстро определил количество пшеницы и тотчас же вынес несколько других мешков с мукою. Муки было, конечно, меньше, чем пшеницы, но тут была уже вычтена плата за перевод. Дама уехала, ничего не заплатив деньгами и потеряв у мельницы не более пяти минуть.

Затем мельник повел меня внутрь, где показал паровую машину в 35 сел, два вальцевых постава и запасы в зерне и в муке. Невольно подивишься простоте и удобствам, с которыми устроились здешние жители. Тут же, подле мельницы, под открытым небом стояли новые сельскохозяйственные машины для продажи: плуги, бороны, сеялки, жатвенные машины, веялки и пр. Мельник состоит агентом какой-то фирмы в Чикаго. Ни днем, ни ночью этот склад не охраняется, и хотя сам мельник и его рабочие живут в другом здании, в самом поселке, но он нисколько не опасается, чтобы у него что-нибудь было похищено.

За двое суток, проведенных мною в Вальдо, я успел сделаться своим человеком. По вечерам местные жители собирались к крыльцу «отеля», пускались в бесконечные беседы о своем житье-бытье и расспрашивали меня о разных разностях. До сих пор Вальдо не имеет еще церкви, а ближайшая по соседству находится в 50-ти верстах, в городке Руссель. Но по воскресеньям жители собираются в один из домов, и кто-нибудь, по очереди, читает Библию, а прочие слушают и поют молитвы. Здешние жители очень довольны своим самоуправлением и не желают перемен. Паспортов и подушных податей тут не существует, работа не облагается налогом; поэтому кто ничего не имеет, тот ничего и не платит, хотя бы личным трудом он добывал себе и много. Но каждая собственность облагается налогом, таксою. Местный выборный шериф отлично знает, кто чем владеет, и каждую весну собирает таксы. Платят за землю, за каждую лошадь, корову, телегу и т. д., причём плата исчисляется за имущество, состоящее у владельца в ночь на 1-е марта. Плата вообще не велика и изменяется ежегодно, смотря по бывшим или предполагаемым расходам штата на церкви, школы, дороги и пр. Все сборы поступают в распоряжение штата, так что правительство Республики не получает налогов с фермеров. Казенные доходы, употребляемые для общегосударственных потребностей, заключаются в пошлинах на иностранные товары, акцизе на спирт и табак и доходах с казенных имуществ.

Обучение грамоте безусловно обязательно и бесплатно, как для мальчиков, так и для девочек. Жители настолько проникнуты внутренним убеждением в необходимости общественных расходов и начального образования, что не бывает случаев отказов во взносе такс и посылке детей в школы. Преступления неизвестны, уважение к чужой собственности безграничное.

Между прочим, я поинтересовался узнать, существуют ли в прериях врачи, и как тут организована медицинская помощь. Деревень здесь не имеется, а фермы разбросаны весьма редко по необъятному простору степи. Меня не мало удивило, когда я услышал, что врачей тут вовсе нет, потому что нет и больных. На фермах живут, пока молоды и здоровы. Под старость каждый стремится накопить себе достаточно денег, чтобы купить дом в городе или просто жить там на наемной квартире; в городах же, конечно, будут к его услугам и врачи. Здесь нет привязанности к месту, к земле: как только есть средства, фермер без всякого сожаления продает свою недвижимость и переселяется в город. И действительно, при дальнейших моих поездках по фермам я видел только людей в полной силе и не встречал стариков или старух; зато в городах весьма часто попадаются люди преклонного возраста.

Из местечка Вальдо в городок Руссель я мог бы ехать по железной дороге, но для этого пришлось бы сделать большой круг; прямое же расстояние по проселочной дороге только 35 миль, или около 53 верст, и я предпочел совершить переезд на лошадях. Перевезти меня взялся сам пропрайетор, хозяин «отеля». Он снарядил большую телегу, так называемую там (team), весьма прочного устройства и запряженную парою крепких лошадей. Прощание с жителями Вальдо было весьма трогательное. Каждый напутствовал меня наилучшими пожеланиями; хозяйка испекла несколько вкусных булок, и даже хозяин вновь отстроенной лавочки принес мне на дорогу пару сигар.

Мы поехали крупною рысью просто по степи, по которой лишь слегка видны были следы колес от проезжавших тут раньше повозок. Хорошие рессоры телеги спасали от беспрестанных толчков. Кругом гладкая привольная степь, на которой не видно ни жилищ, ни людей. Попадавшиеся фермы как-то всегда скрыты в оврагах, через которые было иногда довольно опасно переезжать; в таких случаях спасала только тормоз при спуске и сила лошадей при подъеме. Проехав верст пять, мы нагнали двух молодых людей с котомками за плечами и в огромных соломенных шляпах. Я предложил им сесть в повозку, где сзади было довольно места на моих чемоданах. Они охотно приняли мое предложение. Это были странствующие полевые работники, кочующие с одной фермы на другую и приискивающие работы. Одному было лет 20, другому не более 16-ти. Хозяин мой спросил их, не искали ли они работы в самом Вальдо, где теперь нуждаются в помощи. Они отвечали, что искали, но там дают слишком дешево — по 1¹/₂ дол. в день, а они хотят поступить не меньше, как на 2 дол. Взрослые работники получают тут на полевых работах около 3-х дол. в день на готовой пище.

Вскоре мы подъехали к обрыву глубокого оврага, на дне которого протекает речка Селайна (Salina), получившая свое название от солености воды. Однако, вода была не слишком соленая: когда мы переезжали реку в брод, лошади пили воду с удовольствием. Речка настолько глубока, что я невольно спросил молодых спутников, что бы они сделали тут, если бы я не усадил их в повозку.

— Нам не в диковину переходить реки в брод. Больших рек тут нет, а при переходе таких мы раздеваемся донага и переносим вещи и платье на руках.

Хозяин заметил, что весною, когда реки разливаются, сообщения в прериях почти прекращаются; только в нескольких весьма удаленных друг от друга местах при береговых фермах имеются лодки, на которых переезжают, разумеется, одни пешеходы.

Еще через несколько верст в овраге показался домик и сарайчики, окруженные деревьями. Это была ферма какого-то приятеля моего хозяина. Здесь мы остановились кормить лошадей и подкрепить себя молоком. Мои молодые спутники вступили в переговоры с фермером, долго спорили, но всё же не соглашались поступить к нему в рабочие дешевле 2-х долларов и, узнав, что невдалеке имеется большая ферма, где тоже нуждаются в рабочих, отправились туда, не простившись и не сказав спасибо. Когда я обратил на это внимание моего хозяина, то он махнул рукою, а потом прибавил:

— За что же им и благодарить? Они не просили себя подвозить, вы сами им предложили.

Дальнейший путь не представлял ничего замечательного; та же просторная, волнистая степь. Лишь кое-где попадались поля пшеницы, изредка обнесенные даже проволочными оградами, но построек не встречалось. Только у следующей речки, которую мы опять переезжали в брод, оказалась какая-то жалкая лачужка, принадлежавшая, по словам хозяина, недавно переселившемуся сюда из России и действительно русскому. Меня это заинтересовало, и я просил остановиться. Оказалось, что этот фермер, правда, из России, но только опять не русский, а менонит из Саратовской губернии. Он еще не старый человек и очень порядочно говорит по-русски, хотя давно уже покинул свое отечество. По его словам, колонисты стали выезжать из России после распространения на них общей воинской повинности.

Я удивлялся выносливости лошадей: кроме упомянутой часовой остановки, мы не делали привалов и всё время ехали рысью. Наконец на горизонте показались постройки и ряды телеграфных столбов. Это был городок Руссель. Он построен на совершенно ровном месте, и его прямолинейные и взаимно перпендикулярные улицы непосредственно обрываются в степи. Все почти дома выстроены из дерева, хотя лес привозится сюда по железной дороге из Чикаго, куда, в свою очередь, доставляется водою с берегов Великих Озер. Деревьев в городе очень мало, хотя есть стремление обсадить улицы бульварами.

В Русселе имеются только две гостиницы; я остановился в лучшей — «Russell House». Она устроена по общему типу американских гостиниц, но всё здесь гораздо проще. В первой большой зале, выходящей прямо на улицу, имеются стойка, или office, шкафчик с сигарами, стол для писания писем и чтения газет, а в углублении первобытный общий умывальник, для мытья рук перед переходом в следующую комнату — столовую. В столовой имеется только пять небольших столов, накрытых довольно затасканными скатертями и уставленных незатейливою посудой, причём каждый стол накрыт еще большим полотнищем кисеи от мух. Негров уже нет, и пищу разносят три молоденькие американки.